Одни период в истории немецкого развития был подготовлен и вызван к жизни его трудами. Он начал работать для подготовления следующего периода.
ГЛАВА СЕДЬМАЯ И ПОСЛЕДНЯЯ
Жизнь Лессинга в Вольфенбюттеле. -- Г-жа Кениг. -- Препятствия к браку. -- Отношения Лессинга к Брауншвейгскому двору. -- Поездка в Вену и путешествие по Италии. -- Отношения Лессинга к тогдашним немецким нравам. -- Брак. -- Кончина супруги. -- Лессинг изнемогает. -- Новый период его литературной деятельности. -- "Отрывки из Вольфенбюттельского анонима". -- Борьба против обеих враждующих между собою и с католиками протестантских партий. -- Отрывки из полемических статей. -- Следствия этой борьбы.-- Отношения Лессинга к последующей немецкой философии. -- Отношения к нравственно-политическим наукам. -- "Разговоры между Эрнстом и Фальком".-- Общий характер деятельности Лессинга. -- Его личный характер.
1771--1781
Новому периоду в литературной деятельности Лессинга соответствовало изменение характера и частной его жизни. До сих пор он был скитальцем и, едва основавшись в одном городе, уже переезжал в другой, чтобы также скоро покинуть его. Из Лейпцига переселялся он в Берлин, из Берлина в Виттенберг, из Виттенберга снова в Берлин, из Берлина в Бреславль, потом опять в Берлин, потом в Гамбург. Но, переселившись из Гамбурга в Вольфенбюттель, он становится оседлым человеком и живет в этом городе около одиннадцати лет, до самой своей смерти. Оседлость не была у него следствием довольства Вольфенбюттелем; напротив, он постоянно и, как увидим, справедливо жаловался на положение своих дел и отношений к людям в этом месте. Не была она и следствием неподвижности, которая обыкновенно овладевает человеком, достигшим зрелых лет: несмотря на то, что, поселяясь в Вольфенбюттеле, Лессинг был Уже не молод (в 1770 году ему исполнилось сорок один год), он сохранял всю прежнюю пылкость характера и постоянно порывался переселиться из Вольфенбюттеля то в Вену, то в Маннгейм. Но теперь он уж не мог так беззаботно, как прежде, Менять немногое верное, что имел, на совершенно неверное, чтобы совершенно сызнова, "с ничего" начинать жизнь в новых отношениях. Прежде, не будучи связан ничем, он мог поступать подобно своему дервишу Аль-Хафи (в "Натане Мудром"), который без котомки за плечами, только с посохом в руке, идет с Иордана на Гангес. Теперь он должен был действовать осторожнее.
В Гамбурге, из числа его знакомых, самым близким был негоциант Кениг, в доме которого собирались замечательнейшие литераторы и ученые Гамбурга. Уезжая по торговым делам в Австрию и Италию, Кениг поручил свое семейство заботливости Лессинга. Лессинг свято исполнял поручение друга. Через несколько времени получено было известие, что в Венеции Кениг внезапно умер. Коммерческие дела его фирмы были, как обыкновенно, расстроены этим несчастием. Теперь настало время доказать вполне искренность своей дружбы осиротевшему семейству, -- Лессинг, разумеется, был не такой человек, чтобы изменить этой обязанности. Таким образом, он все более и более сближался с г-жою Кениг, одною из образованнейших и лучших женщин своего времени. Она чувствовала признательность к нему особенно за его нежную заботливость о ее детях. Дружба эта продолжалась более года. Переселившись в Вольфенбюттель, Лессинг почувствовал, что дороже всего в Гамбурге была для него г-жа Кениг. Осенью 1771 года он поехал в Гамбург, чтобы сказать ей о своих чувствах, и узнал, что она также сильно расположена к нему. Они дали слово друг другу, -- но каждый из них с своей стороны прибавлял, что настоящее затруднительное положение его дел не позволяет ему вовлекать любимого человека в свои неприятности и что, имея теперь согласие на брак, он потребует исполнения этого слова только тогда, когда устроит свои дела. Каждый из них говорил, что затруднения, которыми останавливается другой, вовсе не кажутся тяжелыми для него. Г-жа Кениг уверяла, что бедность, которую она должна была бы теперь разделять с Лессингом, готова она переносить с радостью, но не хочет обременять его своими детьми, состояние которых теперь еще неверно. Лессинг говорил, что всякие заботы и жертвы для ее детей будут ему не обременением, а радостью, но что он не хочет заставлять терпеть нужду любимую женщину. Оба они говорили правду и доказали это впоследствии, -- она действительно была совершенно довольна его скудными средствами к жизни, он заботился о ее детях с такою же любовью, как мать. И тогда они был" уверены в искренности друг друга. Но, будучи равно готовы на пожертвования друг для друга, равно не могли преодолеть в себе благородной деликатности, запрещавшей пользоваться этою готовностью, и решились ждать того времени, когда препятствия, полагаемые взаимною деликатностью будут устранены их энергическими усилиями для устройства своих дел. Оба они думали, что каждый из них скоро управится с своими делами, но месяц проходил за месяцем, и в мучительных хлопотах прошло около шести лет.
Это было одно из тех положений, которые в вымышленном рассказе казались бы натянутыми и неправдоподобными, как слишком высокая идеализация чувств, но которые нередко встречаются в действительной жизни, и в хорошем, как в дурном, далеко превосходящей границы поэтического правдоподобия, как то испытал на себе почти каждый. Лессинг и г-жа Кениг, хорошо понимая друг друга, знали одни в другом невозможность поступить иначе, как упорно отказываться от предлагаемых пожертвований, хотя бы то стоило отсрочки самого драгоценного желания. Их привязанность друг к другу была чрезвычайно сильна, хотя, разумеется, вовсе не имела сантиментального оттенка, который не только не был бы сообразен с их летами, но и в молодости был чужд их характеру. Переписка их сохранилась (они, после отъезда Лессинга в Вольфенбюттель, до самой свадьбы виделись всего три-четыре раза, -- дела удерживали их вдали друг от друга); в ней нет ни малейшего следа какого-нибудь нежничанья,-- они даже не говорят друг другу "ты", но зато господствует полное уважение и доверие друг к другу. Содержание и тон писем вообще таковы, как между старинными друзьями, которым нет ни нужды, ни охоты уверять друг друга в своих чувствах. Речь идет о делах, предположениях, важных и мелочных событиях жизни, но в каждом слове видна самая нежная взаимная заботливость.
Со стороны Лессинга сила привязанности доказывается уже тем, что свои поступки он обыкновенно сообразует с мнением г-жи Кениг. До сих пор никто никогда не имел влияния на его образ действий. Не только не слушал, но и не спрашивал он ни У кого совета, как поступить ему в том или другом случае. Мы видели, что важнейшие шаги в своей жизни он делал, не считая нужным заранее говорить о своих намерениях даже самым близким друзьям. Вейссе узнал о его отъезде из Лейпцига в Берлин, -- иначе сказать, о решимости бросить ученую карьеру для литературной, -- потом Мендельсон узнал о его отъезде из Берлина в Бреславль, -- иначе сказать, о его решимости испытать, не лучше ли добывать себе средства к жизни служебными, а не литературными занятиями, -- толькр тогда, когда опустела квартира уехавшего друга. Отношения Лессинга к г-же Кениг были не таковы: он слушал ее советы, как ему поступить в том или другом деле, потому что она совершенно понимала его характер и одна из всех его друзей смотрела на вещи теми же самыми глазами, как он, но обладала большим житейским благоразумием, нежели он. Он слушался ее, потому что она не советовала ему ничего, не согласного с его правилами, как то делали Другие, не имевшие чрезвычайно щекотливого чувства благородной гордости, каким отличался он. Подчиняясь влиянию г-жи Кениг, Лессинг со времени своего переселения в Вольфенбюттель поступал в своих отношениях с людьми благоразумнее прежнего, и главным образом ее советы удерживали его в Вольфенбюттеле. Она доказывала ему, что трудно где-нибудь в другом месте найти человека, который так искренно расположен был бы к нему, как наследный принц Фердинанд Брауншвейгский, пригласивший его в Вольфенбюттель и сохранивший с ним постоянные сношения; что если кто-нибудь, то скорее всех принц Фердинанд может дать ему положение, которым устранялось бы важнейшее препятствие их браку -- недостаточность средств Лессинга для семейной жизни.
Действительно, принц Фердинанд был расположен к Лессингу, и Лессинг делал все, что позволял его характер, для того, чтобы упрочить и улучшить свое положение в Вольфенбюттеле. Г-жа Кениг также неутомимо хлопотала о приведении своих дел в порядок. И, однако же, около шести лет прошло прежде, нежели препятствия были устранены. Такая медленность в достижении цели, о которой заботилась г-жа Кениг, не имеет ничего удивительного: привести в порядок запутанные и расстроенные коммерческие дела -- задача, требующая очень много времени. Но странным должно казаться, что Лессинг, при благосклонности принца Фердинанда, так долго не мог выйти из затруднений, в сущности ничтожных: все дело состояло в нескольких лишних сотнях талеров жалованья, -- этому желанию принц Фердинанд, повидимому, мог бы удовлетворить без всяких затруднений, потому что жалованье, получаемое Лессингом по должности библиотекаря, действительно было скудно и очевидно нуждалось в увеличении; особенно странно покажется неисполнение такого справедливого желания, когда мы скажем, что при брауншвейгском дворе часто открывались должности, которые желал получить Лессинг и из которых иные даже без всякой просьбы Лессинга предназначалось поручить ему. Но загадка эта очень легко объясняется тем, что мы уже знаем о Лессинге: у него был характер, с которым никогда нельзя было возвыситься при тогдашнем немецком порядке дел, когда все зависело от уменья пользоваться людьми. Гордому бедняку не поможет никакое благоразумие, не поможет даже никакое благорасположение сильных людей. Все, на что Лессинг имел полное право, проходило мимо него, обидным и тяжелым для него, незаметным для принца Фердинанда образом, и год за годом шел, нимало не улучшая ого положения. Утомительно было бы пересказывать все эти мелкие неудачи и разочарования. Скажем только о двух-трех случаях, соединенных с единственным биографическим фактом, о котором надобно упомянуть, говоря об этом времени, -- именно с поездкою Лессинга в Италию.
Положение Лессинга в Вольфенбюттеле было тяжело. В маленьком городке скучно было бы ему, если б даже не стеснялся он недостаточностью своего жалованья. Он привык жить в Берлине и Гамбурге, самых больших и оживленных городах тогдашней Германии, центрах умственной деятельности всей страны; привык проводить вечера в большом и разнообразном обществе. Кроме того, и жалованье, получаемое Лессингом по должности библиотекаря, всего 600 талеров, было незначительно. Поэтому большою радостью для Лессинга было известие, что Иосиф II, думая учредить в Вене Академию наук, желает знать, примет ли он место академика в Вене. Особенно приятно это предложение было для Лессинга потому, что г-жа Кениг, по своим делам, тогда жила также в Вене. Но скоро обнаружилось, что намерение Иосифа не одобряется Мариею-Терезиею, которая не соглашалась терпеть в Вене протестантских ученых, опасаясь за католическую религию, которой она была чрезвычайно предана. Однако же Лессинг бросил бы Вольфенбюттель, если б не удержали его советы г-жи Кениг, предвидевшей, что в Вене Лессинг не получит ничего. Действительно, переговоры об Академии тянулись без всякого результата, и наконец Иосиф должен был отказаться от своего намерения. В то время, когда была еще некоторая надежда, что проект основать Академию в Вене пополнится, Лессинг был вызван из Вольфенбюттеля в Брауншвейг принцем Фердинандом. Открылась вакансия брауншвейгского историографа, и наследный принц, управлявший государственными делами по дряхлости царствующего герцога, предложил Лессингу занять эту должность с сохранением должности библиотекаря в Вольфенбюттеле. "Таким образом, ваше положение при нашем дворе упрочится, -- прибавлял принц: -- и притом, от вас самих будет зависеть, удовольствуетесь ли вы вашею ученою карьерою, или изберете себе другую". -- Этими словами принц, очевидно, выражал, что готов открыть Лессингу дорогу к высоким государственным почестям, как через несколько времени была она открыта для Гёте герцогом Веймарским. Не видно, чтобы Лессинг желал или надеялся быть министром; но, по крайней мере, несомненно было, что он получает место историографа, которое давало бы ему возможность начать семейную жизнь, о чем он так долго мечтал. Но через несколько дней принц Фердинанд уехал в Потсдам для свидания с Фридрихом II, в службе которого находился. Недели через две он хотел возвратиться, но прожил в Потсдаме около двух месяцев. Дело Лессинга не двигалось вперед. Принц возвратился -- оно не двигалось вперед; и наконец Лессинг увидел, что не получит места, которое без всякой просьбы с его стороны вздумал было так положительно обещать ему принц. Его неудовольствие было очень сильно. Он хотел уехать из Вольфенбюттеля и только советы г-жи Кениг удержали его. -- "Я взбешен, -- писал он ей. -- Без всякого моего искательства призывают меня, Дают мне нежнейшие обещания, -- и потом поступают так, как будто ни о чем не было и помину. Два раза ездил я в Брауншвейг; меня видели во дворце, я спрашивал, в каком положении мое дело. Ответа нет, или такой ответ, из которого ничего не поймешь. Я воротился в Вольфенбюттель и поклялся, что нога моя не будет в Брауншвейге, пока сами они не порешат этого дела. Лишь только я кончу свои начатые работы, которых не могу кончить без Вольфенбюттельской библиотеки, ничто в мире не удержит меня здесь. Я думаю, что везде могу найти то, что брошу здесь, -- а если бы не нашел, то лучше буду просить милостыню под окнами, чем позволю поступать с собою таким образом!" -- Три месяца Лессинг не выходил из своей комнаты никуда, кроме библиотеки, -- так велико было его негодование и его желание скорее кончить начатые работы, чтобы уехать из Вольфенбюттеля. Но г-жа Кениг доказала ему, что все-таки благоразумие требует остаться в Вольфенбюттеле, пока нет в виду ничего лучшего, чем надежды на принца Фердинанда. "Со мною поступают нестерпимо, -- отвечал Лессинг г-же Кениг, -- и только ваше положительное запрещение могло удержать меня от необдуманного шага, решиться на который я, однако же, каждую минуту чувствую искушение. И не должен ли я буду, наконец, сделать его? Потому что, клянусь богом, я не могу дольше выносить этого". -- Через полгода он пишет ей: "Четыре месяца я, можно сказать, безвыходно сидел в своем проклятом замке. Только два раза ездил в Брауншвейг, и то на несколько часов, потому что дал себе зарок не ночевать в Брауншвейге {Конечно, для того, чтобы не быть обязанным являться на придворные вечера.}, где поступают со мною (вы знаете, о.ком я говорю) невыносимо для меня; да и не стал бы я в другое время, в других обстоятельствах, ни за что в мире выносить этого. Потому я и не хочу подвергаться опасности встретить его {Т. е. Фердинанда, потому что не удержался бы от упреков при встрече с ним.}. В январе будет год, как он сам сделал мне это предложение, -- до той поры я подожду, и потом напишу ему свое мнение так горько, как наверное никто еще не писал ни одному из его собратий. Мне ничего не остается, как только похорониться под своими книгами, чтобы, сколько можно, забыть все мысли о будущем. Давно уж не писал я ни к кому в мире, кроме вас, мой друг, -- не отвечал ни братьям, ни матери, никому. Лучше всего было бы мне разослать ко всем знакомым циркуляр, чтоб они считали меня умершим, потому что, мой друг, я совершенно не в силах писать". Потом четыре месяца не писал он и к г-же Кениг. Она успела, однако же, убедить его не ссориться с Фердинандом и не отказываться от вольфенбюттельской должности, не имея в виду ничего другого. Так прошел еще год. Наконец Лессинг чувствовал, что должен хотя на время уехать из Вольфенбюттеля, чтобы сколько-нибудь развлечься. Он взял отпуск и через Берлин и Дрезден проехал в Вену, где жила г-жа Кениг,-- он хотел дождаться совершенного окончания ее дел, которые были уже приведены в порядок; потом они вступили бы в брак и "месте отправились бы в Вольфенбюттель. Но едва прожил Лессинг несколько дней в Вене, как туда приехал принц Брауншвейгский Леопольд, думавший сделать путешествие в Италию, и стал просить Лессинга быть его спутником. Отказаться от такого приглашения значило бы -- разорвать все связи с Брауншвейгам, и Лессинг должен был ехать, -- так, против его воли, исполнилась давняя мечта его посетить Италию. Путешествие длилось более полугода, и в начале 1776 года Лессинг возвратился в Вену, посетив вместе с принцем Леопольдом Венецию, Рим и Неаполь. Между тем г-жа Кениг должна была, по своим делам, переехать из Вены в Гамбург, и Лессинг через Дрезден и Каменец, где провел несколько дней с матерью (отец его умер в 1770 году), возвратился в Вольфенбюттель. Дела, которые г-жа Кениг хотела привести в порядок прежде, нежели вступит во второй брак, приближались к концу, и Лессинг торопился устроить свое положение в Вольфенбюттеле так, чтобы не замедлять свадьбы. После долгих переговоров принц Фердинанд прибавил ему 200 талеров жалованья, выдал 300 талеров, которые следовало Лессингу получить в счет жалованья еще за прежние годы, дал вперед в счет жалованья еще от 800 до 1000 талеров и назначил более просторную квартиру -- из-за этих жалких вознаграждений тянулось дело около полугода. Наконец Лессинг имел в руках несколько сот талеров, чтобы обзавестись домашним хозяйством на семейную ногу, назначена была ему и квартира, в которой мог он поместиться с женою и ее детьми от первого брака; все было готово к свадьбе; и 6-го октября 1776 года Лессинг приехал в Гамбург, где жила г-жа Кениг, а через два дня совершен был обряд бракосочетания, без всякой церемониальности: Лессинг не сделал себе к свадьбе даже нового платья. Через несколько дней, так же тихо, он ввел жену в свой вольфенбюттельский дом.