Границы действию этой мысли полагались не степенью силы ее, а степенью готовности немецкого общества живо принимать те или другие впечатления, интересоваться теми или другими вопросами. Другие писатели говорили о таких предметах, которыми сами они особенно интересовались или в которых были особенно сильны. Лессинг говорил о том, что было наиболее доступно разумению и интересам его публики в данную эпоху. Умственная жизнь его публики была очень тесна и слаба. Он употреблял все силы свои на то, чтобы постепенно расширять круг этой жизни, усиливать ее деятельность, возводить ее от одних интересов к другим, более живым и важным. Смерть застала его при самом начале одного из таких фазисов, и мы видим, что при каждом новом фазисе он становился сильнее, обнаруживал все более гениальности, что могущество его мысли все только яснее и полнее охватывало предмет, по мере того, как предметы его деятельности становились выше и значительнее. На чем остановился бы этот процесс, нельзя знать. Мы видим смерть его среди возрастания могущества его мысли, но не видим признаков того, чтобы какая-нибудь из разрешенных им доселе задач поглотила все его силы или удовлетворила его. Мы видим, что по мере возвышения важности вопросов, за которые он брался, ближе к его сердцу становились эти вопросы, но не видим еще, из всех представлявшихся ему, ни одного вопроса, который бы являлся личным задушевным его вопросом, разрешением которого удовлетворялась бы потребность его личной натуры. Мы знаем только, чем до сих пор позволяла являться Лессингу степень развития его публики, -- поэтом, критиком, ученым, теологом, -- но не знаем, до какой степени исчерпывалась этими проявлениями его натура.
Половины того не сказал Лессинг, что мог оказать, что сказал бы, если бы прожил десятью -- пятнадцатью годами долее. Приближались исторические события, которые должны были сильно содействовать пробуждению немецкого племени. Государственные перевороты во Франции, потом войны германских держав с Францией) и владычество Наполеона в Германии, -- все это сделало немцев восприимчивыми к многим понятиям, которыми до тех пор не интересовались они. Положение Германии было очень затруднительно; более, нежели когда-нибудь, нуждалась она тогда в руководителе. Почти все известные сверстники Лессинга дожили до этого времени: Рамлер до 1798 года, Вейссе да 1804 года, Николаи до 1811 года, Виланд до 1813; дожили до этих событий и люди, бывшие старше Лессинга: Клоошток, родившийся пятью, и Глейм, родившийся десятью годами ранее Лессинга, дожили до 1803 года. Лессинг был одарен от природы телосложением более крепким, нежели все эти люди. Но слишком тяжела была его жизнь, и он один, в котором более всех нуждалась Германия, не дожил до той поры, когда его ясный ум и могущественное слово наиболее нужны были для его народа. Всего только пятьдесят лет было ему, но его крепкий организм уже изнемогал под бременем зла, не подозреваемого в нем медиками, потому что оно не свойственно было его годам, и принадлежит только периоду глубокой старости, -- источником его болезни было отвердение хрящей, как узнали врачи после его смерти, -- то самое отвердение, которое бывает причиною смерти столетних стариков, когда организм совершенно ветшает от продолжительной жизни. Он в свои немногие годы пережил и перенес слишком много: нравственная сторона его существа выдержала все, оставалась бодра и свежа до последней минуты; но физический организм сокрушился.
Со времени кончины своей супруги Лессинг изнемогал; с каждым годом он становился хилее и хилее; симптомы одной болезни сменялись симптомами другой, все усиливаясь; но оставалась при всех других болезнях одна, служившая основанием для всех других, -- тяжелое удушье, становившееся все сильнее и сильнее. Друзья и доктора его опасались паралича. Он чувствовал тяжесть во всем организме, утомление, доводившее его до летаргической дремоты. В конце 1780 и начале 1781 годов это отяжеление организма усилилось до такой степени, что с открытыми глазами он иногда терял сознание, не находил или забывал слово для окончания фразы в разговоре, не был иногда в состоянии правильно написать двух строк; зрение его затмевалось порою, так что он не мог читать, вместо одной буквы писал другую. Полагая, что скука одинокой вольфенбюттельской жизни губит его, он, в начале февраля 1781 года, поехал в Брауншвейг, чтобы несколько развлечь себя обществом. Но в Брауншвейге болезнь усилилась так, что друзья увидели ее смертельность. До сих пор припадки удушья и летаргии миновались в несколько минут; но 13-го февраля, рано вечером возвратившись яз дружеской беседы, он почувствовал чрезвычайно тяжелый и продолжительный припадок удушья, так что долго не мог сказать ни слова. Однако же он не хотел послать за доктором и велел прислуге оставить его одного в комнате, которую приказал запереть. Ночь провел он очень дурно; однако же, на другой день поутру, стал одеваться, чтобы ехать домой, в Вольфенбюттель. Друзьям стоило большого труда убедить его, что поездка эта была бы выше его сил в настоящее время, и уговорить его послать за лейб-медиком Брикманом, его приятелем. Брикман тотчас же пустил ему кровь, и страдания больного облегчились. Друзья послали в Вольфенбюттель за падчерицею Лессинга, Амалиею Кениг. Она поспешила приехать. Припадки удушья часто возобновлялись, то сильнее, то слабее. Иногда казалось, что смерть очень близка, иногда надежда оживлялась в друзьях. Брикман и Зоммер, другой доктор, надеялись, что победят болезнь. Но сам он знал, что приближается минута смерти. Ночь с 14-го на 15-е была опять очень тяжела, но поутру Лессинг стал чувствовать себя хорошо. Он мог поддерживать разговор с друзьями, иногда даже начинал шутить с Брикманом и другими, даже вставал с постели. Вечером Амалия сидела в зале, перед комнатою больного, и плакала,-- ее просили уходить из его комнаты, когда она не могла удерживаться от слез. В зал вошли несколько знакомых, чтобы узнать о здоровье Лессинга; ему сказали это. Он встал, -- отворилась дверь его комнаты, он вошел в зал, страшно бледный, поклонился, встречая гостей, -- молча пожал руку дочери, с выражением нежной любви во взгляде, -- и упал. Его поддержали, отнесли на кровать. Тихо, спокойно закрыл он глаза, -- он уже скончался; выражение любви и спокойной радости еще сохранялось на лице его.
Это было 15-го февраля 1781 года, в 9 часов вечера. Лессинг скончался на 52 году жизни.
Не пышно было погребение, совершенное 20-го февраля, -- да и хорошо, что не пышно было оно, потому что издержки, сделанные на этот предмет брауншвейгским придворным ведомством,-- 154 талера с несколькими грошами, были потом, как следует, вычтены из суммы, следовавшей в выдачу от казны наследникам Лессинга.
На берлинском театре 24 февраля, на гамбургском театре 9 марта, потом на других немецких театрах даны были траурные спектакли по случаю смерти первого драматурга Германии. После траурных прологов играли "Эмилию Галотти" на сцене, обитой черным сукном. Актеры выходили на сцену в траурном платье.
Были вырезаны две медали в память покойного; одна, в Брауншвейге, Круллем, другая, в Берлине, Абрамсоном.
Лицевая сторона обеих медалей одинакова: бюст Лессинга; кругом бюста "Gotthold Ephraim Lessing", внизу: "Natus MDCCXXIX". На обороте брауншвейгской медали: "Poëta, Philosophus, Philologue, Criticus, Germaniae Decus, Musa-rum et Amicorum dum vivebat amor, nunc desiderium sempiternum". На обороте берлинской медали -- погребальная урна; над урною склоняются Истина, с опрокинутым факелом в руке, и Природа, с лицом, закрытым траурною вуалью; кругом идет надпись: "Veritas Amicum lueel, Aemulum Natura"; на пьедестале урны: "Nathan der Weise": внизу: "Denatus MDCCLXXXI" {Надписи: на брауншвейгской медали: "Поэт, Философ, Филолог, Критик, честь Германии, при жизни любовь, ныне вечноскорбная утрата муз и друзей". На берлинской: "Истина оплакивает в нем друга, природа -- соперника.-- Натан Мудрый.-- Скончался 1781".}.
В 1853 году воздвигнут, по национальной подписке, памятник Лессингу в Брауншвейге.
Лессинг был человек высокого роста, крепкого сложения, широкой кости, так что казался плотным, хотя никогда не имел полноты. Ласковое выражение проницательных темноголубых глаз придавало его правильному лицу особенную прелесть. Взгляд его, обыкновенно кроткий и чрезвычайно спокойный, был iB то же время так выразителен, что, говорят, будто не только вблизи, но еще на очень дальнем расстоянии собеседники чувствовали его силу. Под конец его жизни распространилась мода носить парики, но он никогда не следовал ей, жалея своих густых, прекрасных темнорусых волос, в которых рано начала показываться седина. Походка и манеры его были непринужденны; едва ли не первый из немецких ученых и поэтов он умел держать себя, как светский человек. Одевался он изящно, хотя всегда очень скромно. Одною из особенных привычек его было то, что зимою никогда не носил он плаща, и круглый год ходил в летнем платье, -- привычка, свидетельствующая о чрезвычайной крепости здоровья. Ни в наружности, ни в манерах Лессинга не было ничего такого, что называется поразительным или особенно замечательным. Но каждый, встречаясь с ним, хотя бы не знал его имени, чувствовал, что видит перед собою человека необыкновенного. В записках Тьебо, француза, долго жившего в Берлине и оставившего нам очень любопытные наблюдения о тогдашней жизни в столице Пруссии, сохранился анекдот, довольно любопытный. "Однажды,-- говорит Тьебо,-- я пошел к Зульцеву и застал его с другим знакомым, Бегленом, перед большою, только что конченною картиною. Картина эта произвела на меня замечательное впечатление. Мы сидели и говорили, но мои глаза невольно все обращались на картину. На ней была изображена фигура мужчины. "Кажется, это картина очень занимает вас? -- сказал Беглен. -- Что вы скажете о ней?" -- "Бьюсь об заклад,-- сказал я, -- что это чей-нибудь портрет, и портрет, должно быть, очень похожий". -- "Почему же вы так думаете?" -- "Потому что в лице очень много натуры". -- "В таком случае скажите, какое понятие составляете вы по этому портрету о человеке, которого он изображает?" -- "Этот мужчина должен быть человек большого ума, деятельного, очень живого и пылкого ума. Те же качества должны отражаться и на его характере. Кроме того, в характере у него должна быть замечательная твердость и большая природная веселость. Он добродушен, любит удовольствия и честен, но опасно затрогивать его убеждения или предубеждения". -- "Значит, вы знакомы с этим человеком?" -- "Нет, я никогда не видал человека, изображенного на этом портрете". -- "А вот вы рассказали о его качествах так верно, как будто прожили с ним целую жизнь. Это портрет г. Лессинга, писанный г. Граффом". -- "Это большая честь г. Граффу, потому что я никогда не видывал г. Лессинга".