Домашний образ жизни Лессинга был прост, любовь к порядку доходила в нем до страсти. В кабинете его господствовала чрезвычайная чистота. В Вольфенбюттеле, когда он писал, на рабочем столе обыкновенно сидела его любимая кошка, и если случалось ей разорвать или привести в беспорядок бумаги, он не сердился, а начинал ухаживать за нею, зная, что эти беспорядки она делает только тогда, когда нездорова.
В Вольфенбюттеле Лессинг вставал в шесть часов. Через два или три часа пил в кабинете кофе и продолжал работать до двенадцати часов, не выходя из кабинета, кроме тех дней, когда ему нужно было заняться в библиотеке. В первом часу он обедал (в Германии тогда вообще обедали очень рано). Часто из библиотеки приводил он к обеду гостей и потом очень наивно извинялся в своем хлебосольстве перед женою и дочерью, которая занималась хозяйством по смерти жены. "Мне неловко было не пригласить их, -- говорил он. -- Но если к обеду приготовлено мало, так я буду есть только закуску". Обед был очень незатейлив. Никогда не делал Лессинг замечания, если какое-нибудь кушанье приготовлено неудачно. Какие бы гости ни были за обедом, но разговор всегда шел за столом только о таких предметах, чтобы в нем могло участвовать все семейство: ученые вопросы и споры отлагались до другого времени дня. Лессинг говорил очень быстро и живо; но никогда не овладевал разговором один, всегда стараясь, чтобы он был общим. После обеда Лессинг никогда не опал; он отправлялся с семейством прогуливаться пешком или играл с детьми. Участвовать в играх детей было всегда его любимым удовольствием. Вечер обыкновенно посвящал он обществу. До женитьбы он почти каждый день посещал театр или знакомых. После женитьбы знакомые обыкновенно собирались в его дом. В Бреславле Лессинг пристрастился к картам. Впоследствии, постоянно нуждаясь в деньгах, не мог вести большой игры и должен был бросить это развлечение; тогда наклонность к азартной игре обратилась у него на лотерею. Из Франции, где государственные лотереи были одним из главных источников государственного дохода, эта финансовая спекуляция перешла и к немецким правительствам. Лотереи разыгрывались беспрерывно, с огромными выигрышами, на очень немногие из бесчисленных билетов, продававшихся по очень дешевой цене. Лессинг постоянно брал лотерейные билеты, и чрезвычайно занимали его расчеты вероятностей выигрыша на тот или другой нумер. За несколько часов до смерти он просил одного из друзей взять для него три билета, из которых особенно рассчитывал он на один No 52 и доказывал, что этот нумер, по всей вероятности, должен выиграть. Любовь к азартным играм была у него не следствием жадности к деньгам, которыми он очень мало дорожил, но следствием страсти его рисковать. Кроме карт и лотереи, он очень любил шахматную игру. Шахматы были началом сближения его с Мендельсоном. В Гамбурге он особенно любил играть в шахматы с Клопштоком, потому что Клопшток очень забавно сердился, когда проигрывал.
По своей разговорчивости и блестящему остроумию Лессинг был очень занимательным собеседником. Посреди самого живого разговора он часто вдруг останавливался и молчал несколько минут, увлекшись мыслью куда-нибудь далеко от предмета беседы. В обществе он не давал воли своей наклонности к горькому юмору, и шутки его были очень мягки и веселы. Но в кругу семейства и близких друзей его знали как человека, который, при всей врожденной веселости характера, смотрит на человеческую жизнь чрезвычайно печально. При рассказе о каком-нибудь бедствии или пошлости он улыбался так горько, что люди, видевшие его в такие минуты, уверяют нас, что никогда не видели человека столь печального. При живости характера он не мог иногда удерживаться от гнева, и первый взрыв негодования был страшен холодностью и равнодушием, с каким произносил два-три убийственно-саркастические слова. Но порыв гнева проходил быстро, и Лессинг через минуту становился снова добродушнейшим из людей, осуждая себя за то, что так серьезно рассердился на человеческие глупости, заслуживающие только сострадания. Шутливость была неизменною чертою всех его разговоров. У него, как и у всех добродушных мизантропов, она постоянно прикрывала глубокое сострадание к бедствиям человеческой жизни и глубокую скорбь сердца.
При чрезвычайной мягкости и снисходительности обращения домашние необыкновенно любили его. Через несколько лет после смерти Лессинга Кампе, проезжая через Брауншвейг и остановившись в гостинице, спросил у кельнера, знал ли он покойного Лессинга. Кельнер этот некогда служил Лессингу. При одном имени покойного он заплакал и долго рассказывал Кампе о том, как добр был Лессинг, как без всякой расчетливости помогал каждому нуждающемуся. "Часто выговаривал я ему за то, прибавлял слуга, но без всякой пользы". Для родных и друзей Лессинг постоянно жертвовал собою. Но самою отличительною чертою его характера было великодушие. Друзьям служила источником неистощимых шуток его наклонность во что бы то ни стало защищать оскорбляемых или несчастных, как бы ни были эти люди виноваты в своих бедах. Жесточайшему врагу своему он прощал все, как скоро узнавал о какой-нибудь неприятности, поразившей этого человека: тогда все прежние причины осуждать его или досадовать на его забывались Лессингом для желания, чем возможно облегчить его судьбу и утешить его.
ПРИЛОЖЕНИЯ
ЛЕССИНГ
Первоначальная редакция VII главы "Лессинга"
Новому периоду в литературной деятельности Лессинга соответствовало изменение характера и частной его жизни. До сих пор он был скитальцем, и едва основавшись в одном городе, уже переезжал в другой, чтобы опять также покинуть его. Из Лейпцига переселялся он в Берлин, из Берлина в Виттенберг, из Виттенберга опять в Берлин, из Берлина в Бреславль, потом опять в Берлин, потом в Гамбург. Но переселившись из Гамбурга в Вольфенбюттель, он становится оседлым человеком и живет в этом городе около одиннадцати лет, до самой своей смерти. Оседлость эта не была следствием довольства Вольфенбюттелем: напротив, он постоянно жаловался на положение своих дел и отношений с людьми в прежней столице герцогов брауншвейгских, да и в самом Брауншвейге, который очень часто посещал он, по близости его от Вольфенбюттеля. Не была она и следствием неподвижности, которая начинает овладевать человеком, достигшим пожилого возраста: несмотря на то, что, поселясь в Вольфенбюттеле, Лессинг был уже немолод (в 1770 ему исполнилось сорок один год), он до последних двух-трех лет своей жизни сохранял всю прежнюю пылкость характера в частной жизни (как писателю она не изменила ему и на смертном одре) и постоянно порывался переселиться из Вольфенбюттеля, то в Маннгейм, то в Вену. Но теперь он уже не мог так беззаботно, как прежде, бросать все, что имел или надеялся иметь, чтобы совершенно вновь, "с ничего" начинать жизнь в новых отношениях. Прежде, совершенно одинокий, он мог поступать подобно своему дервишу Аль-Хафи (в "Натане Мудром"), который без котомки за плечами, с одним посохом в руках, идет с Иордана на Гангес. Теперь он должен был действовать расчетливее, потому что, теряя положение, отсрочивал бы время своей свадьбы с женщиной, которую нежно любил, которую уважал более, нежели кого-либо из людей, встречавшихся ему в жизни, и которая была вполне достойна этих чувств. И при всем возможном благоразумии слишком надолго стесненные обстоятельства Лессинга и запущенные дела г-жи Кениг отсрочивали эту свадьбу: семь лет прошло прежде, нежели он достиг возможности устроиться для семейной жизни, она могла отдать ему свою руку, не нарушая своих обязанностей к детям от первого брака. Отношения к невесте много изменяют прежний образ действий Лессинга. Никогда никто не имел влияния на его поступки, не только не спрашивал, но и не слушался он ничьего совета, как ему поступить в том или ином деле. Но г-жа Кениг имела на его поступки решительное влияние: он слушался ее, потому что она совершенно понимала его характер и одна из всех его друзей смотрела на вещи точно теми же глазами, как и он, но с большим житейским благоразумием, нежели он; признавая ее превосходство в практическом такте, он слушался ее, будучи уверен, что она не посоветует ему ничего несогласного с его правилами, как то делали другие, не имевшие того чрезвычайно щекотливого чувства благородной гордости, каким отличался он. Подчиняясь влиянию своей невесты, Лессинг, со времени пересоления в Вольфенбюттель. поступал в своих отношениях с людьми благоразумнее прежнего. Но, конечно, это не привело ни к каким особенным успехам в житейских делах: гордому бедняку не поможет возвыситься никакое благоразумие, он должен быть доволен и тем, если оно предохраняет его от некоторых из числа многих неприятностей. Жизнь в Вольфенбюттеле была для Лессинга несколько спокойнее благодаря влиянию г-жи Кениг, но его положение все-таки не могло назваться завидным, -- это ясно уже из того, что целые семь лет не мог он устроиться так, чтобы жениться на нежно любимой невесте.
Само собою разумеется, что нежная любовь Лессинга и г-жи Кениг не имела никакого бурного или идиллического оттенка. Человек с такою нормальною нравственною организацией), как Лессинг, разумеется, не был в сорок лет похож на Ромео, да и г-жа Кениг, вдова лет тридцати, была бы плохою Джульеттою. Привязанность их друг к другу имела характер, какой должно иметь взаимное расположение у людей их лет без романтической сентиментальности (которой не терпел Лессинг и в молодости), но она была очень сильна. В их переписке нет ничего похожего на нежничанье -- они даже не говорят друг другу "ты", -- но зато господствует совершенное доверие и безграничное уважение друг к другу. О любви нет ни слова; содержание и тон писем вообще таковы, как между старыми друзьями, которым нет ни нужды, ни охоты утерять друг друга в своих чувствах -- речь идет о делах, предположениях, надеждах, важных и мелочных событиях жизни.
Со своею будущею женою Лесгинг познакомился в Гамбурге. Тогда еще жив был первый ее муж, купец Кениг, торговавший шелком и имевший шелковую фабрику. Это был человек образованный; в доме его собирались замечательнейшие литераторы и ученые Гамбурга. Лессинг скоро подружился с ним и сделался домашним человеком в его семействе. Уезжая по торговым делай из Гамбурга, Кениг поручал свою семью особенным заботам Лессинга. В Венеции он внезапно умер, и Лессинг принял на себя хлопоты по делам, расстроенным смертью главы семейства. Заботливость его о сиротах более всего расположила к нему вдову, которая была чрезвычайно нежною матерью, общие заботы все теснее сближали вдову с ним, и когда Лессинг уехал в Риттенберг, он увидел, что дороже всего в Гамбурге была ему г-жа Кениг. Через несколько времени он приехал в Гамбург, чтобы сказать ей о своих чувствах, и узнал, что она также расположена к нему. Они положили вступить в брак, -- но у каждого были свои препятствия. Лессинг не решался соединить судьбу любимой женщины с своею, пока его положение в жизни не будет упрочено; она не хотела запутывать его в свои дела, расстроенные после смерти первого мужа, пока не приведет их в порядок и не обеспечит участи своих детей так, чтобы они не могли быть обременением для вотчима. Каждый из них находил препятствие, смущавшее деликатность другого, слишком ничтожным для своего расположения к нему; г-жа Кениг говорила, что бедность Лессинга не остановит ее, Лессинг говорил, что дети г-жи Кениг не могут никогда показаться ему обременением,-- но ни он, ни она не хотели отказаться от своей решимости не быть обременением для другого и понимали, что каждый из них прав в своей деликатности, и свадьба все отсрочивалась и отсрочивалась, пока, наконец, не были с обеих сторон побеждены все затруднения. Они редко -- всего три-четыре раза виделись в это время, но постоянно их мысли были заняты самою трогательною заботливостью друг о друге.