Плывемъ опять по "Взбаломученному морю". Это -- русское море; его ужь, какъ бы мы ни хотѣли, ни за что не примемъ за нѣмецкое. Мы видѣли отношеніе Бакланова къ поколѣнію сороковыхъ годовъ; можемъ видѣть теперь отношеніе Галкиныхъ и Басардиныхъ къ тѣмъ "новымъ" типамъ, которые, говорятъ, уже народились въ нашемъ обществѣ, которые успѣли уже создать свой идеалъ, слѣдовательно свой взглядъ на вещи и свое отношеніе къ окружающему ихъ русскому обществу. Мы гораздо подробнѣе говорили о Рахметовѣ, нежели о представителяхъ поколѣнія сороковыхъ годовъ, потому что тѣ люди ярко обозначились, вступили въ жизнь грудью и многое уже сдѣлали. Эти, напротивъ, представляютъ изъ себя нѣчто туманное, дѣятельности общественной ихъ быть не могло въ размѣрахъ замѣтныхъ, слѣдовательно и гораздо труднѣе уловить ихъ черты. На этомъ основаніи мы должны были подробнѣе анализировать поучительную личность Рахметова. Она представляетъ намъ черты симпатическія и ошибочныя; она стремится къ тому, чего не знаетъ, приноситъ жертвы и жертвы эти оказываются или преждевременными, или напрасными. Мы попросимъ читателя припомнить тѣ черты рахметовскаго поколѣнія, которыя были нами извлечены изъ русскихъ повѣстей въ предъидущей статьѣ, и будемъ продолжать.
Это стремленіе къ народу, эта жажда сдѣлать для его блага что нибудь, не подлежитъ сомнѣнію въ людяхъ, подобныхъ Кирсанову и Лопухову, и тѣмъ болѣе Рахметову. Еще Тургеневъ въ "Отцахъ и Дѣтяхъ" сдѣлать капитальное замѣчаніе, сказавъ что "Базаровъ больше демократъ нежели "отцы", предъидущее поколѣніе" -- эта первая и важнѣйшая черта. Она справедлива и по времени, которое все болѣе и болѣе выдвигаетъ демократію на первый планъ; она справедлива и важна но отношенію въ Россіи -- такъ-какъ ее оправдываютъ всѣ современныя событія. Мы передъ Европой, въ нашей распрѣ съ Польшей, начинаемъ гордиться тѣмъ, что мы болѣе демократичны, чѣмъ поляки... Будемъ же гордиться такъ, чтобы слова эти можно было произносить нетолько напоказъ передъ Европой, и прятать ихъ у себя дома, какъ мы прячемъ при переѣздѣ черезъ границу всѣ любезности, которыя расточали передъ нѣмецкими лон-лакеями и кондукторами. Будемъ откровенны и съ этимъ демократическимъ чувствомъ. Къ этому чувству, не вслѣдствіе изученія нашего народа, а черезъ науку, подошло молодое поколѣніе. Тѣмъ лучше, что направленіе оказывается вѣрнымъ во всѣхъ отношеніяхъ.
Далѣе, люди, подобные Рахметовымъ, надѣлены и впечатлительностью, неуспѣвшею отупѣть отъ долгаго опыта, и желаніемъ блага ближнимъ, тѣмъ безкорыстнымъ желаніемъ, которое бываетъ такъ свѣжо у юности. Но это общій удѣлъ всѣхъ молодыхъ поколѣній. Содержаніе ихъ стремленіямъ даетъ наука. Ясно обозначенная цѣль стремленій, знаніе средствъ, которыя могутъ быть употреблены въ дѣло, не доступна юности иначе, какъ на вѣру отъ поколѣній старшихъ, добывшихъ тяжкимъ опытомъ и трудомъ это знаніе цѣлей и средствъ. За юностью остается свѣжесть впечатлѣній и энтузіазмъ чувства, а этою-то впечатлительностью, этимъ чувствомъ можно пользоваться только крайне осмотрительно.
Я обращаюсь къ Рахметову и хочу знать его цѣли; по отношенію къ народу, я вижу любовь не русскую. Еслибъ Рахметовъ на 30,000 талеровъ завелъ 30 народныхъ русскихъ школъ -- я бы благословилъ его. Я бы простилъ ему, еслибы онъ даже ѣлъ сардинки (онъ ихъ не ѣлъ, потому-что нашъ народъ не ѣстъ сардинокъ), лишь бы усвоилъ ту мысль, что народу нравится не одна гигантская сила мускуловъ.
Я считаю Рахметова натурой широкой, счастливо одаренной; но не могу не признать его также и натурой, которая преждевременно можетъ погибнуть для русскаго общества. А можетъ погибнуть оттого, что его увѣрили, будто въ три мѣсяца университетской жизни можно составить себѣ окончательное убѣжденіе и въ нравственномъ и общественномъ отношеніяхъ. Рахметовъ, при всемъ своемъ умѣ, не могъ понять, что онъ орудіе, а не самостоятельный дѣйствователь.
Я считаю Рахметова фанатикомъ, который проповѣдуя теорію наслажденія, самъ всего лишалъ себя, "чтобы показать, что не для себя лично хлопочетъ". Такъ; я вѣрю Рахметову, и дай Богъ намъ больше фанатиковъ своихъ убѣжденій. Но фанатизмъ, какъ и юношеская впечатлительность, обманчивы тѣмъ, что могутъ быть введены въ заблужденіе. Фанатизмъ основанъ преимущественно на вѣрѣ, а вѣра должна быть плодомъ глубокихъ разсужденій. Слѣдовательно, кто-нибудь прежде фанатика долженъ былъ обслѣдовать вопросъ со всѣхъ сторонъ. Кто жь разъяснилъ вполнѣ Рахметову это ученіе наслажденія жизни? Я допускаю, что кто-нибудь разъяснилъ, можетъ-быть, даже и тотъ нѣмецъ, на изданія сочиненій котораго онъ пожертвовалъ 30,000 талеровъ. Но какъ же онъ упустилъ изъ виду, что кромѣ теоріи наслажденія жизнью, которая имѣетъ въ виду отдѣльнаго человѣка, есть еще теорія долга, потому-что человѣкъ есть существо общественное. Въ теоріи долга преломляются теоріи личныхъ наслажденій, а вся трудная задача жизни и состоитъ въ томъ, какъ примирить "мое" личное наслажденіе жизнью съ "твоимъ" личнымъ наслажденіемъ жизнью, еслибы случилось, что они встрѣтятся на пути. Изъ романа г. Чернышевскаго не видно, чтобы Рахметовъ зналъ эту сторону теоріи наслажденій, ибо браки, которые были у него передъ глазами, и лица дѣйствовавшія (Кирсановъ и Лопуховъ) тщательно обѣгали эту сторону вопроса {См. "Отеч. Зап." октябрь.}.
Такимъ образомъ благородная и фанатическая личность Рахметова рѣшилась принесть себя въ жертву дѣлу, которое вполнѣ и со всѣхъ сторонъ не обсудила.-- Урокъ печальный дня общества, въ которомъ могутъ быть подобныя явленія!
Понятно послѣ этого, что послѣдователи Рахметова, ненадѣленные ни талантливостью, ни благороднымъ фанатизмомъ этого идеала, могли усвоить только тѣ черты ихъ жизни, которыя легко доставались, безъ бою. Мы не можемъ не вѣрить г. Писемскому, что являлись обличители въ нашей литературѣ, подобные Басардину, которые имѣли въ виду только свой карманъ, и изъ обличенія сдѣлали аферу. Такъ было, и этого не нужно затушевывать. Мы не можемъ отрицать и того, что могли быть и Галкины, которые изъ всего доступнаго ихъ разумѣнію поняли одно, что можно всему выучиться въ три мѣсяца и быть "новыми" людьми, приправляя эту "новизну" не благороднымъ самоотверженіемъ, а только угощаясь на счетъ отца-откупщика, котораго тутъ же и бранили. Эти послѣдніе -- уже прямое порожденіе той теоріи невѣжества, которую преподавалъ Рахметовъ своимъ примѣромъ неслыханно быстраго разумѣнія всего сущаго.
Теперь мы можемъ сказать, что и къ Рахметовымъ, г. Писемскій отнесся такъ же поверхностно, какъ и къ людямъ сороковыхъ годовъ, но за то эти мелкіе типы Галкиныхъ такъ полны жизни, что сомнѣваться въ нихъ нѣтъ возможности. Ихъ невольно признаешь за лица живыя -- а когда этого художникъ достигъ, значитъ, онъ правъ: онъ схватилъ явленіе, дѣйствительно бывшее въ обществѣ.
Эти общія, предварительныя черты времени мы хотѣли высказать прежде, нежели разсмотримъ содержаніе романа "Взбаламученное Море".-- Дѣйствіе романа именно и занимаетъ промежутокъ времени между 40--60 годами; дѣйствіе велико, потому что въ это время многое случилось. Поколѣніе сороковыхъ годовъ должно было бороться съ предшествовавшимъ поколѣніемъ, нетолько воспитаннымъ на крѣпостномъ правѣ, но и опытностью жизни приведеннымъ къ тому убѣжденію, что безъ крѣпостнаго права Россія существовать не можетъ; борьба съ поколѣніемъ, воспитаннымъ на строгой дисциплинѣ, и у котораго единственнымъ принципомъ была дисциплина и дисциплина вездѣ. Съ этимъ могучимъ поколѣніемъ нужно было много силы, чтобы потягаться, и эту борьбу выносило поколѣніе сороковыхъ годовъ. Не успѣло оно докончить задуманнаго, какъ его захватило новѣйшее обличеніе и отрицаніе, одинаково навалившееся на всѣ предъидущія поколѣнія безъ разбора, и къ стыду своему неумѣвшія различить разныхъ пластовъ нашего общества.