I.
Перехожу къ роману г. Писемскаго "Взбаломученное море", который окончился и о которомъ наша ежедневная пресса успѣла уже наговорить такъ много дурнаго, что мнѣ даже было бы совѣстно повторять ту же избитую тэму. И въ самомъ дѣлѣ, послѣднія три части романа приняли такой политическій и соціальный складъ въ умѣ нашего первокласснаго писателя, что мы считаемъ уже долгомъ остановиться только на этомъ явленіи и оставить въ сторонѣ весь шаловливый эпикуреизмъ Бакланова, Іоны-циника, откупщика Галкина, его повѣреннаго, m-me Линевой и проч. и проч. Во всѣхъ этихъ сценахъ Писемскій неподражаемъ; сцены и интриги веселы до I уморительности, такъ-какъ по глубокому убѣжденію г. Писемскаго, мужчина и женщина на Руси не могутъ сѣсть рядомъ, чтобы черезъ пять минутъ послѣ этого женщина не ударила уже мужчину по своевольной рукѣ. Этотъ принципъ здоровой русской натуры, проведенный г. Писемскимъ черезъ шесть частей романа, самъ по себѣ составляетъ уже фактъ замѣчательный, а для новѣйшихъ нашихъ нигилистовъ даже и поучительный. Если у г. Чернышевскаго, въ романѣ, Вѣра Павловна и Лопуховъ могли воздержаться отъ принципа г. Писемскаго четыре года, занятые преимущественно соціальнымъ развитіемъ нашего общества, то у г. Писемскаго, напротивъ, какимъ бы серьёзнымъ политическимъ дѣломъ ни были заняты люди, если только между ними есть женщина, они непремѣнно дурно держатъ руки подъ столомъ и позволяютъ себѣ очень любознательныя экскурсіи.
Съ виду такой странный фактъ давалъ бы полный поводъ обвинить то поколѣніе, которое изобразилъ г. Писемскій, въ матеріальной невоздержности, а молодое поколѣніе могло бы гордиться строгимъ аскетизмомъ; выводъ былъ бы не въ пользу г. Писемскаго. Но если перевернуть вопросъ и представить, что г. Писемскій изображалъ слабость нашей человѣческой природы, а г. Чернышевскій ея силу, то пользы, я полагаю, принесетъ гораздо больше г. Писемскій, чѣмъ г. Чернышевскій. Первый такъ боится слабости мужчины, что на каждомъ шагу предостерегаетъ отъ него неопытныхъ голубищь; г. Чернышевскій, напротивъ, закрываетъ грѣхъ и слабость нашей природы, такъ что ихъ не видно, они на второмъ планѣ, и читатель любуется только взаимнымъ стремленіемъ молодыхъ людей къ улучшенію быта всѣхъ страждущихъ и обремененныхъ, къ распространенію знанія и довольства, какъ общей панацеи отъ всѣхъ золъ, тяготящихъ міръ.
Такимъ образомъ, какъ читатель видитъ, я ухитрился доказать, что г. Писемскій, несмотря на всевозможную фривольность его героевъ, есть писатель въ высокой степени нравственный. Я считаю это даже заслугой, послѣ тѣхъ нападокъ на грязь и цинизмъ всѣхъ циниковъ, дѣйствующихъ въ первыхъ трехъ частяхъ "Взбаломученнаго моря". Я надѣюсь даже отъ нашей академіи наукъ получить за это если не премію, то золотую медаль "за рецензію". Г. Писемскій -- русскій человѣкъ и человѣкъ бывалый; все, что онъ пишет7", онъ или видѣлъ, или слышалъ; въ книжку онъ никогда не заглядываетъ для, того, чтобы попользоваться оттуда идеей и потомъ эту книжную идею изобразить подъ видомъ разнаго сорта русскихъ людей, одѣтыхъ во фраки, мундиры и зипуны. Онъ не вводитъ въ обманъ и рисуетъ русскаго человѣка такимъ, что всякій утопистъ долженъ попятиться, и прежде всего подумать, пригодна ли для такого человѣка, придуманная какимъ нибудь нѣмцемъ теорія. Я увлекаюсь фантазіей и предполагаю, что кто-нибудь, внявъ гласу г. Чернышевскаго, задумалъ бы, для экономическихъ сбереженій, устроить такое домашнее заведеніе, гдѣ бы жильцы, имѣя отдѣльныя комнаты для себя, въ то же время имѣли бы общій столъ, общую кухню, библіотеку, гостиную и проч. и проч., однимъ словомъ: общія комнаты для рекреацій, и отдѣльныя для труда и сна, кабинеты и спальни. Въ это заведеніе я мысленно поселяю Іону-циника, Бакланова и Басардина, сообщество котораго до того опасно для дамъ, что даже старая губернаторша выскочила отъ него изъ кареты. Что такое могло бы выйти, на этой русской почвѣ, изъ подобнаго заведенія! На каждаго изъ подобныхъ господъ нужно было бы на ночь надѣвать намордники и накрѣпко запирать ихъ въ спальняхъ! Созданіе этой экономической жизни для русскаго бѣднаго столичнаго жителя, такое полезное, должно разлетѣться въ прахъ, какъ только заведутся въ немъ люди, подобные Баклановымъ и Басардинымъ, двумъ дурнымъ представителямъ двухъ поколѣній -- по мнѣнію г. Писемскаго. Не забудьте, что это представители слабости русской натуры, разсматриваемой, конечно, съ нравственной стороны.
Но я думаю, какъ безъ помощи Бакланова, поколѣніе сороковыхъ годовъ, къ которому онъ принадлежалъ, дѣлало свое дѣло и продолжаетъ его дѣлать; такъ и другое поколѣніе, къ которому принадлежитъ Басардинъ и два брата Галкины, сдѣлаетъ, въ свою очередь, что-нибудь полезное безъ помощи этихъ двухъ героевъ наглости и тупоумія. Главное дѣло, чтобы въ поколѣніи, выступавшемъ на сцену, была ясная идея, чего оно хочетъ. Ясно опредѣленныя границы мысли, твердо очерченные предѣлы дѣятельности никогда и ничему не могутъ быть опасны. Если они, какъ идея, ясно выражены, они должны или быть признаны истиной, и тогда неопровержимы; или будутъ поражены какъ ложь, и тогда недолговѣчность ихъ сама собой обозначится.
Какія же идеи были у поколѣнія сороковыхъ годовъ, нынѣ дѣйствующаго и прославившагося уже своимъ участіемъ въ величайшихъ реформахъ русскаго общества, и какія идеи у новаго поколѣнія, такъ неудачно ознаменовавшаго начало своей дѣятельности?-- Можемъ ли мы спрашивать объ этомъ у г. Писемскаго, но прочтеніи его романа? Кажется можемъ, думаю я, потому что заключеніе шестой части говоритъ слѣдующее:
"Разсказъ нашъ, на сколько въ немъ было задачи, конченъ. За откровенность нашу, мы напередъ знаемъ, тысячи обвиненій падутъ на нашу голову. Но изъ вс ѣ хъ ихъ мы принимаемъ только одно: пустъ насъ уличатъ, что мы наклеветали на д ѣ йствительность!... Не мы виноваты, что въ быту нашемъ много грубости и чувственности, что такъ называемая образованная толпа привыкла говорить фразы, привыкла или ничего не дѣлать, или дѣлать вздоръ, что, не цѣня и не прислушиваясь къ нашей главной народной силѣ: здравому смыслу, она кидается на первый фосфорическій свѣтъ, гдѣ бы и откуда ни мелькнулъ онъ, и дѣтски вѣритъ, что въ немъ вся сила и спасеніе!
"Въ началѣ нашего труда, при раздававшемся около насъ, со всѣхъ сторонъ, говорѣ, шумѣ, трескѣ, ясное предчувствіе говорило намъ, что это не буря, а только рябь и пузыри, отчасти надутые извнѣ, а отчасти появившіеся отъ поднявшейся снизу разной дряни.
"Напрасно враги наши, печатные и непечатные, силятся низвести наше повѣствованіе на степень безц ѣ льнаго сборника разныхъ пошлостей. Мы очень хорошо знаемъ, что они сердятся на насъ за то, что мы раскрываемъ ихъ болячки и бьемъ ихъ по чувствительному мѣсту, между тѣмъ какъ ихъ собственная совѣсть говоритъ за насъ и тысячекратно повторяетъ имъ, что мы правы.
"Трудъ нашъ мы предпринимали вовсе не для образованія ума и сердца (?) шестнадцатилѣтнихъ читательницъ, и не для услады задорнаго самолюбія разныхъ слабоголовыхъ юношей; имъ даже лучше не читать насъ; мы имѣли совершенно иную, чтобы не сказать высшую ц ѣ ль, и желаемъ гораздо большаго: пусть будущій историкъ со вниманіемъ и дов ѣ ріемъ прочтетъ наше сказаніе; мы представляемъ ему в ѣ рную, хотя и неполную картину нравовъ нашего времени, и если въ ней не отразилась вся Россія, то за то тщательно собрана вся ея ложь".