Надя (подумав). Правда, Платон Алексеич. Я сама не замечала, что это главная причина. Но точно, она главная. Страшно и неблагоразумно решаться на перемену судьбы, как судьба хороша.
Клементьев. Так. Но вы ошибаетесь в том, что применяете это правило к себе. Разве вам хорошо жить?
Надя. Хорошо, Платон Алексеич. Вы сам видите, все эти люди добры ко мне.
Клементьев. При посторонних.
Надя. И без посторонних. Никто не делает ни малейшей неприятности мне.
Клементьев. Уверяйте.
Надя. Разумеется, невозможно жить на свете совершенно без всяких неприятностей. Но если бы кто хотел обидеть меня, все боятся, потому что Агнеса Ростиславовна очень расположена ко мне и я справедливо люблю ее.
Клементьев. Я и не имею ничего против вашей любви к ней: она добрая женщина, я сам готов защищать ее от лишних порицаний. Но она прихотница, — ей нечего делать, — я вижу, какую беготню ежеминутно подымает она от безделья. Когда такая суетня с нею каждому из них, сколько же хлопот вам, ее горничной?
Надя. Я и не хочу скрывать, Платон Алексеич: мне очень много хлопот. Но жить можно.
Клементьев. Но завидна ли такая жизнь?