Мы слышим много разных предложений о том, сколько дать земли крестьянам. Многие говорят, что в каждой местности надобно дать на душу или на тягло известную пропорцию земли, которая почти всеми такими проектами определяется в объеме, гораздо меньшем нынешнего надела. Полагают, например, дать. считая вместе с усадьбою, всего 1 или 1 1/2 десятины на душу или 3--4 десятины на тягло. Зачем же такое уменьшение размера до величины, явно недостаточной к пропитанию крестьян? У некоторых есть желание присвоить себе часть крестьянской земли. Но число таких своекорыстных людей, надобно сказать к чести помещиков, очень (невелико. Обыкновенно предполагают уменьшить крестьянский надел для того, чтобы у крестьянина была необходимость наниматься для обработки господских полей. "Наш крестьянин ленив и беспечен. Если вы ему дадите столько земли, чтобы она кормила его и давала уплату податей, он, обработав ее, все остальное время пролежит на боку и ни за какие деньги не пойдет на работу. Мы не найдем работников для своих полей, которые запустеют. Потому-то и нельзя оставить крестьянам столько земли, сколько теперь есть у них".
Не обманывают ли нас глаза и уши? Действительно ли мы читали и слышали подобные мысли? О ком это говорится, что он ленив? О каком-нибудь итальянце или арабе? Нет, о русском мужике. Почему ж бы не говорить также, что у русского мужика белые :руки с изящно обточенными ногтями, что о" любит играть в преферанс, что он обыкновенно обедает на фарфоровом сервизе? Почему бы также не говорить, что он исповедует магометанскую веру или читает книги на английском языке? Ведь это было бы менее нелепо, нежели говорить о его лености. Нет в Европе народа более усердного к работе, потому что нет народа, который был бы в климате более суровом, требующем больше труда для ограждения существования. Разве только в северных частях Швеции зимы так суровы, как у нас, даже далеко на юг от Москвы. Если бы русский мужик работал не усерднее француза или немца, вся Россия замерзла бы, умерла бы с голода. Кому из европейских поселян нужно денег больше, нежели русскому мужику? [На ком лежат самые тяжелые подати?] Кому из европейских поселян нужен тулуп? Наша суровая природа не потворствует лени.
Наши учреждения таковы, что вольному мужику нужно работать без отдыха круглый год, чтобы хоть как-нибудь свести концы с концами. У кого на руках более многочисленная семья? У какого народа из каждых двух братьев один кормит две семьи, потому что другой взят рекрутчиной? Грех нам и стыдно говорить о недостатке охоты к работе у русского мужика. Мы, просвещенные люди, точно руководимся пословицей "дело не волк -- в лес не убежит"; мы точно просиживаем изо дня в день чуть не с обеда, чуть не до утра за картами. Правда, где же и понять таким людям, как мы, русского мужика? Мы напрасно сказали, что грех и стыдно нам считать его ленивым: в нелепой сказке об его лени выразилось только то, что мы понимаем качества других классов сообразно нашей собственной натуре. Другого объяснения нет нашей клевете.
Но если наши привычки ленивы и испорчены, то должна же оставаться в нас по крайней мере хоть капля здравого смысла. И должны же мы, хоть по себе судя, знать, что от денег никто не отказывается. Что за нелепость воображать, будто не будет работников сколько угодно на всякое честное дело, за которое предлагают деньги? Гоголевская Коробочка, (вероятно, предположила бы, что если ее Фетинья отойдет на волю, то не найдется для нее наемной прислужницы. Как бы умны и образованны ни казались люди, опасающиеся, что мужик не пойдет работать, если ему земли дать сколько следует, эти люди не лучше Коробочки.
Нынешний надел крестьян таков, что они кончают обработку своих полей не больше, как в три дня, а часто и меньше, потому что во многих поместьях не оставляют им и трех законных дней. Что же они станут делать в остальные три дня? Неужели в самом деле лежать на печи? Полноте! Ведь вы не дети и говорите не с детьми.
Уменьшать нынешний крестьянский надел для того, чтобы не остаться помещику без работников, нет никакой надобности. Ни в одном из тех селений, где ныне есть господская запашка, не останется она без работников, хотя бы гае только оставить нынешний надел, но и увеличить его. "Был бы хлеб, зубы будут". Была бы надобность в работниках, найдется их вдоволь, найдется их гораздо больше, нежели нужно. Кроме надобности в работниках, других причин для уменьшения крестьянского надела никто не отваживался и выставлять. Уменьшать нынешний надел крестьян нет нужды, посмотрим, есть ли возможность уменьшить его.
Если я не смотрю на последствия, я могу сделать все, что захочу. Я могу взять нож и зарезать кого мне угодно; я могу взять дубину и прибить кого мне угодно. Но что хорошего будет из этого для меня? Мне самому придется очень плохо. Потому, когда говорят, что мне нельзя делать того или другого, это значит только, что если я хочу сберечь свою шкуру, то я не сделаю того или другого.
Почему комитеты признали невозможным освобождение без земли? Потому что национальное чувство было бы возмущено таким освобождением, потому что оно непреклонно хочет сохранения земли за крестьянином. Какую же землю хочет сохранить оно за крестьянином? Ту, которой он теперь владеет, -- ту самую землю, в том самом объеме, те самые участки. Национальное чувство не принимает тут никаких тонкостей и подразделений, никаких обрезываний и переносов. Одно из двух: если [вы можете] итти против него, так нечего было и церемониться; зачем было говорить, что освобождение без земли невозможно? А если раздражать национальное чувство нельзя, то нельзя и уменьшать нынешнего надела, нельзя и переносить крестьянских участков принудительным образом с одного места на другое: эти уменьшения и перемены были бы точно так же противны национальному чувству, как и освобождение без земли. Не стоит делать дела наполовину; не стоит пожимать человеку руку правой рукой и в то же время давать ему толчки левой: ведь все равно вы раздражите его, так уж лучше или бейте его обеими руками без всяких дипломатичностей, или сохраните с ним доброе согласие. Если освобождать крестьян с землею, то сохраняйте нынешний надел; иначе не достигнете своей цели, не удовлетворите национальному чувству.
"Но при сохранении нынешнего надела могут встречаться неудобства от чересполосицы". Подобное возражение мы уже видели при вопросе о перенесении усадеб. Но тут чересполосица, сколько-нибудь неудобная, встречается еще гораздо реже, нежели в расположении усадеб. Будем же смотреть на это дело сообразно делу об усадьбах. Если освобождение крестьян совершится способом сколько-нибудь удовлетворительным для национального чувства, признательность поселян к помещикам будет безгранична. Тот не знает человеческого сердца, кто не уверен, что поселяне станут охранять тогда помещика и его имущество как вернейшие дети. Тогда, если где и останется чересполосица, она будет скорее выгодна, нежели убыточна помещику. Крестьянский участок, входящий клином в господское поле, будет только привлекать поселянина к более сподручной обработке этого поля за сходнейшую цену. А если где будет действительно неудобство, оно будет одинаково для обеих сторон; крестьяне сами без всякого принуждения убедятся в нем так же легко, как и помещик. Русский человек неглупый и небезрасчетный. Он сам предложит вам обмен участка, когда потребует обмена его удобство. А дело тут такого рода, что неудобство для помещика бывает только в тех случаях, когда есть неудобство и для мужика. Итак, эти случаи вовсе не нуждаются в принудительных правилах: все они очень легко отстранятся добровольным соглашением после освобождения. Надобно заботиться только о том, чтобы освобождение сделалось без проволочек и удовлетворило национальному чувству.
Если смотреть на дело с этой стороны, которая одна практична, то надобно не пожалеть части леса, потребной для снабжения крестьян всем нужным. Ведь до сих пор, если был у помещика лес, крестьяне пользовались им, и лишить их этой выгоды значило бы в сущности обрезать настоящий размер их пользования угодьями. На самом деле потери помещику не будет тут никакой: ведь до сих пор не в его пользу, а в пользу крестьян росла и стояла та часть леса, которая шла на удовлетворение крестьянских нужд. Сказать, что я не буду пользоваться тем, чем до сих пор пользовались другие, а не я, -- тут нет никакого уменьшения моему прежнему пользованию.