Но, скажут нам, вы хвалите только трудолюбие, с которым Рошер собирал факты, а самую систему Рошера не превозносите; вы удивляетесь его начитанности и прилежанию, а достоинств его как мыслителя вы не упоминаете: в тоне вашего отзыва о нем есть даже какое-то презрение, которое в отношении к столь знаменитому мыслителю становится неприличною дерзостью. Оправдайтесь в этом преступлении. Докажите, что вы имеете право говорить о нем таким тоном. Ведь вы до сих пор толковали только о форме его книги. Положим, что форма неуклюжа, положим, что наряду с делом набито в ней много пустого, лишнего, что "из этого? Форма в ученом сочинении -- вещь второстепенная. Вы разбирайте не форму, а содержание.
Извольте; почему не разобрать? Если бы нужно было нам самим извлекать содержание из ученейшего труда Рошера, мы, пожалуй, и не справились бы с такою задачею: поискали бы содержания, да, может статься, и не нашли бы. Но почтенный переводчик помогает нам своим предисловием. Чтобы не пропустить ничего важного, мы пересмотрим все в предисловии. Вот начало.
Передавая на суд русской публики перевод одного из замечательнейших творений современной экономической литературы, я позволяю себе вместо предисловия поместить несколько страниц из моей статьи, помещенной в "Русском вестнике" за 1856 год7. "Вопрос,-- говорит Рошер в своей вступительной лекции, читанной им в Лейпцигском университете, -- каким образом лучше всего содействовать развитию народного хозяйства, останется всегда главным вопросом в политической экономии; но он не составляет еще главной ее задачи. Наука народного хозяйства -- это ветвь наук политических, и задача ее -- исследовать известные стороны человеческой жизни и законы, ими управляющие. Цель ее -- изложить, что передумали народы, чего хотели, к чему стремились и чего достигли каждый в своем хозяйстве; наконец, почему они стремились и почему именно этого достигли. Но такое изложение невозможно без тесной связи с другими науками, рассматривающими остальные стороны народной жизни,-- без истории права, государственных учреждений, истории литературы и т. д.".
Скажем откровенно: вступительной лекции, читанной Рошером в Лейпцигском университете, нам не удалось прочесть, и о том, что говорил, а чего не говорил в ней Рошер, мы должны судить, основываясь исключительно на свидетельстве г. Бабста. И надобно прибавить еще вот что: рассказывай нам такие вещи о вступительной лекции Рошера г. Безобразов или Григорий Данилевский, мы сильно поусомнились бы. Но свидетелем является г. Бабст, и мы верим. И -- господи, твоя воля!-- чему мы принуждены верить! "Вопрос, каким образом лучше всего содействовать развитию народного хозяйства, не составляет еще главной задачи политической экономии", но "останется всегда главным вопросом в ней". Ну, скажите на милость, как же это? Главный вопрос не есть главная задача или главная задача не есть главный вопрос? Ведь с такою ясностью понятий мы могли бы прочесть вступительную лекцию к любой науке, например, хоть к астрономии: "исследовать законы движения тел небесных составляет главную задачу астрономии, но главный вопрос астрономии другой",-- вероятно, вопрос о том, знали ли греки, что луна имеет форму не шара, а груши. Или из анатомии: "главная задача анатомии -- исследовать состав человеческого организма, но главный вопрос в ней не то", а, вероятно, то, каким манером Аристотель мог не заметить, что, кроме жил, находятся в человеческом теле нервы. Или вступительная лекция из ботаники: "главная задача ботаники -- исследование растительного организма, но главный вопрос в ней не то", а то, какие чувства овладели Христофором Колумбом, когда он увидел американскую растительность, столь различную от европейской. Извините меня, но мне кажется, что это просто-напросто путаница. Посмотрим, однако,-- что дальше.
В чем главный вопрос политической экономии, Рошер сказал. В чем задача ее, выходит у него уже не так определенно: "исследовать известные стороны человеческой жизни и законы, ею управляющие"; хорошо, положим, что известные стороны жизни и известные законы; примем, пожалуй, на себя смелость догадаться, что под известными законами надобно тут разуметь законы, управляющие экономическою стороною народной жизни или человеческой жизни; но мы все-таки догадались об одной стороне, а Рошер говорит о нескольких "сторонах"; что же это значит? что у политической экономии не один главный предмет, как бывает у всякой благопристойной науки, а таскается она по разным предметам, представляет собою не систему понятий, а сброд всяких понятий, каким была в старинных философских школах космология? Обидел свою науку Рошер. Но это бы еще ничего, можно было бы простить обиду, если бы можно было тут понять что-нибудь: по Гегелю или по какому-то другому философу доказывается, что "понять -- значит простить". Но главная беда в том, что понять нельзя: какие же это "стороны" жизни, кроме одной экономической стороны, составляют задачу политической экономии? Подите спрашивайте у Рошера, и тот сам не сумеет отвечать. Ну, бог с ней, с задачей политической экономии, она что-то непонятна. Посмотрим, какова "цель" ее. Не знаем, не ошибаемся ли мы, но берет нас подозрение, будто бы и "цель", и "задача" --одно и то же. Так вот цель политической экономии: "изложить, что передумали народы, чего они хотели, к чему стремились и чего достигли каждый в своем хозяйстве; наконец, почему они стремились и почему именно этого достигли". Вот это уж очень понятно, не в пример предыдущему; но уж тут, к несчастию, совершенно обнаруживается, что Рошер зарапортовался. Ведь каждому известно, что систематическое изложение понятий о каком бы то ни было предмете составляет науку об этом предмете, а история этой науки -- вещь очень полезная, достойная, если хотите, называется тоже наукой, но все-таки вещь совершенно особенная. Возьмите, например, уж не то что какую-нибудь вечную сторону общечеловеческой жизни, а даже хоть какое-нибудь особенное, временное, чисто историческое проявление человеческой жизни, например, хоть древних греков или хоть какую-нибудь сторону жизни этих древних греков, все-таки, как вы знаете, и об этом явлении систематическим образом говорит одна особенная наука, а исторический ход фактов этого явления рассказывает другая наука; например, кроме истории греческого народа, есть наука, называемая греческими древностями или греческою археологиею; или, например, греческая мифология сама по себе, а история греческой мифологии сама по себе; эстетическая теория греков сама по себе, а история греческого искусства сама по себе.
Разумеется, теория предмета и история предмета -- науки, чрезвычайно тесно связанные между собою. Если хотите, можете думать, что теория предмета должна выводиться исключительно из истории предмета. Это будет мнение, справедливое лишь относительно отживших предметов, которых уже нельзя наблюдать прямым образом, сведения о которых заимствуются лишь из исторических материалов, а не из живой действительности; да и к тем оно применяется не вполне: ведь греки были тоже люди, как и мы, стало быть, проверять и дополнять исторические свидетельства о греках мы отчасти можем по себе и по другим живым народам. Ведь если бы у Арриана или Квинта Курция8 было написано, что по чрезвычайной боевой закаленности воины Александра Македонского могли сражаться, потеряв голову от неприятельского меча, или лишались способности влюбляться, или не чувствовали голода,-- "ведь мы бы оказали, что это вздор. Стало быть, и тут, кроме истории, есть другой источник для теории предмета. А для наук, излагающих не мимолетные явления, а вечные стороны человеческой жизни, этот второй источник -- наблюдение над живой действительностью -- гораздо важнее первого, то есть исторических фактов. Ну, скажите, сделайте одолжение, что, кроме своей охоты казаться ученым, обнаружу я, начав историческим образом доказывать или исследовать, или проверять, положим, тот экономический закон, что чем урожайнее год, тем дешевле бывает хлеб, а при неурожае цена хлеба поднимается? Кажется, можно и знать, и доказать это без греческой истории. Но все-таки говорите, если хотите, что теория предмета должна основываться исключительно на истории предмета: ваши слова будут ошибочны, но в них будет смысл. У Рошера выходит не то: у него просто путаница, лишенная человеческого смысла: цель науки народного хозяйства изложить, что передумали народы, чего хотели, чего достигли,-- господи праведный! да ведь это история народного хозяйства, а не наука народного хозяйства.
Вы не подумайте, будто мы доказываем, что Рошер ошибается,-- этого мы не говорим; пусть будет и чистая правда все, что он говорит; мы рассуждаем не о том, что он мыслит, а лишь о том, как он мыслит; и оказывается, что ученый муж сей действительно очень ученый муж, только в логике несколько слабоват. Хочет он сказать, вероятно, очень хорошие вещи, только сообразить их не умеет и говорит нескладицу. Как бы нам распутать эту нескладицу? Не будем же слушать самого Рошера; он, пожалуй, наговорит нам таких вещей, что надобно будет только руками разводить, слушая его; пусть объясняет нам его заслуги г. Бабст, умеющий рассуждать логически.
Не Рошер первый почувствовал пользу исторических разъяснений для экономических вопросов, говорит г. Бабст; но "никто не высказал так ясно и так основательно необходимости историко-физиологического метода", как он. Была школа, провозглашавшая вечными истинами свои односторонние выводы и забывавшая, "что не одно у ней общество перед глазами, а целый ряд народностей на разных ступенях развития и вследствие этого с различными экономическими потребностями". Представителем такого взгляда г. Бабст называет Сэ. Но
в то самое время, когда Сей высказывал такой взгляд на историю, когда целая школа гремела против дерзких нововводителей и провозглашала непреложность и вечность своих экономических теорий, в то самое время подготовлялся и разработывался тихо и незаметно среди даже самой школы материал, готовивший торжество нового метода, а с другой стороны раздались клики противной партии, партии утопистов, которые, сами того не подозревая, вспахивали и удобривали поле для новых успехов исторической школы. В первом отношении важны издания и собрания старинных экономистов, заставившие обратиться к разработке прежних воззрений и прежней экономической жизни, а с другой стороны ту же самую услугу оказали социалисты, которые в своей критике и в своих нападках на современное положение экономической теории, на возрастающие бедствия большинства рабочего класса прибегали очень часто к указаниям на прежде существовавшие формы и условия экономического быта, вызвали своих противников на то же самое ноле и заставили их также обратиться к истории и к строгому исследованию прежних форм народного хозяйства.
Рошер нигде не пытается выставлять абсолютного идеала народного хозяйства, на котором, как на прокрустовом ложе, желали бы многие растянуть народную жизнь; не выставляет и тех утопий, от которых всегда и везде отшатывался здравый смысл народа. Вся задача его состоит в том, чтобы доискаться основных понятий и первобытных начатков народного хозяйства в эпохи самые отдаленные, проследить за ходом их исторического развития и пояснять их наблюдениями и учениями, выработанными наукой и опытностью. Он преследует и выводит только начала, которые оказались в свое время действительно благодетельными и полезными для народа. Излагая естественные законы народного хозяйства, Рошер выводит перед нами целый ряд народных хозяйств со всеми их условиями, с их ошибками и с их здоровыми сторонами; Нет народа, жизнь, развитие и хозяйственный быт которого оставлен был бы без внимания Рошером. Древность ему так же близко знакома, как и новое время, и здесь (именно во втором томе его труда), мы обязаны ему многими замечательными исследованиями, громко говорящими в пользу его обширных сведений и глубокого изучения древности. Нередко замечательное открытие или блестящая, проливающая свет на целую эпоху мысль скрывается у него под скромною формой примечаний. Наконец, почти ни одно из замечательных новейших путешествий не оставлено им без внимания, и хозяйственный быт современных народов Европы до островитян Тихого океана изучен и обследован им с самою мелочною подробностью и с глубочайшим историческим тактом (Предисл. VIII и XI).