НАЦИОНАЛЬНАЯ БЕСТАКТНОСТЬ
(Слово. Рочник первый. Числа 1, 2. Львов 1861 г.)
Мы не знаем, дойдет ли наша статья до сведения галицийских малороссов; если не дойдет, она будет написана напрасно, потому что собственно для них только мы пишем ее, пишем с самым искренним сочувствием к ним, с самым живейшим желанием блага им.
Да и как могли бы мы не сочувствовать им? Галицийские малороссы, или, как они себя называют, русины, отличаются всеми свойствами, общими целому малорусскому племени. А если есть племена, могущие к себе привлекать симпатию больше, чем другие племена, то именно малороссы -- одно из племен наиболее симпатичных. Очаровательное соединение наивности и тонкости ума, мягкость нравов в семейной жизни, поэтическая задумчивость характера непреклонно настойчивого, красота, изящество вкуса, поэтические обычаи -- все соединяется в этом народе, чтобы очаровывать вас, так что иноплеменник становится малорусским патриотом, если хоть сколько-нибудь поживет в Малороссии. (А их положение! Это племя по преимуществу -- племя поселян, доля которых тяжела. Их патриотизм чист от помысла о порабощении других; они желают лишь того, чтобы им самим было легче жить на вольном свете: никакое другое племя не хотят они подчинять себе или обижать). Нельзя не сочувствовать им.
Но пусть же они, не оскорбляясь, выслушают мысли, быть может, щекотливые для них, но высказываемые только из желания успеха их стремлениям.
Перед нами лежат два первые нумера львовского "Слова", газеты, называющей себя органом галицийских малороссов1. Мы не можем знать, все ли галицийские малороссы хотят признавать своим органом эту газету, но она, очевидно, издается людьми, убежденными, что за ними стоит, по одной с ними дороге пойдет все русинское племя. Самая возможность такой мысли их доказывает, что людей, сочувствующих им? между русинами очень много. Если они и не представители всего племени, они во всяком случае -- представители сильной и, вероятно, самой сильной между русинами партии. Мы судим о ней только по двум первым нумерам газеты. Следующим нумерам не случилось дойти до нас. Мы хотели бы думать, что материал, представляемый этими двумя первыми нумерами, недостаточен для того, чтобы судить о партии, имеющей своим органом "Слово", но, к сожалению, мы только "хотели бы" и не можем думать так: слишком выразительно определился политический такт этой партии в первых двух нумерах ее газеты. Каждое наше слово о ней будет основываться на выписках из этих двух нумеров.
О языке, которым писана газета, мы не желали бы судить: мы слишком плохие знатоки в этом деле. Но спрашиваем у кого угодно, слышавшего малорусскую речь, имеют ли хотя малейшее сходство с ней, например, следующие фразы: "благослови нас на дело, на добрый подвиг духа, да соблюдем веру и отечество"; "честно служивший богу своим словом"; "для которого в неприязненных обстоятельствах погасло"; "все силы нашего духа, все стремление ума"? Эти фразы все взяты нами с одной первой страницы первого нумера, и много можно было бы набрать в ней других точно таких же. Разве это--малорусский язык? Это язык, которым говорят в Москве и Нижнем Новгороде, а не в Киеве или Львове. Львовское "Слово" основывает свои права и надежды на том, что малорусское племя -- племя из 15 миллионов человек. Зачем же говорить о племенном единстве ломаным языком, каким никто не пишет нигде, кроме Львова? Наши малороссы уже выработали себе литературный язык несравненно лучший: зачем отделяться от них? разве он так далек от языка русинов, что им нужно писать другим наречием? Но если так, вы -- уже не малороссы: вы, как лужичане,-- отдельное племя. Но если так, вас только 3 миллиона, и вы не можете удержать своей народности. Что за странные люди! воодушевляются мыслью о своей национальности и хотят дробить свое племя на мелкие части без всякой надобности.
И если б это относилось еще только к одному вопросу о литературном языке,-- нет, львовское "Слово", не колеблясь, обнаруживает такую же мысль и относительно политической жизни племени. Переводим первую статью 1-го нумера "Слова", озаглавленную "Наша программа".
"Нашу программу мы выскажем открыто и искренно в следующих словах:
Мы существуем как русины и, как русины, имеем свое особенное происхождение, обычаи, язык и веру. Все это нам осталось заветным наследием от святых предков; все это мы любим с таким жаром, что готовы пожертвовать за это нашею кровью до последней капли. Таково уже от природы наше русское сердце". "Такова же и душа наша" (вот к чему приводит претензия создавать свое особенное литературное наречие из смеси местного народного говора с литературным языком других племен, в настоящем случае великорусского племени,-- не довольствуясь уже готовым литературным языком, выработавшимся у большинства малорусского племени; "сердце" народа выходит чем-то особенным от "души" народа). "Такова же и душа наша, потому что мысли в ней чисты и здравы. Мы смотрим на свою страну, как на провинцию Австрийской империи. Этою империею владеет государь, которому мы верны не по одной привычке, но и по здравому размышлению". Заметим это: русины объявляют, или, лучше сказать, львовское "Слово" объявляет от имени русинов, что они не хотят соединиться с другими малороссами, что они верные защитники Австрийской империи. К чему же говорить о национальности, если не хочешь национального единства? Мы понимаем, что не всякое стремление можно обнаруживать в данном положении. Но если внешняя необходимость заставляет отлагать на время какую-нибудь заветную мысль, то никто не заставит же человека провозглашать противоположный догмат. Молчание мы поняли бы; но не понимаем, что такое и к чему говорит львовское "Слово" о своем чувстве к Австрийской империи, или, лучше сказать, не понимаем, зачем же при таком чувстве издается "Слово": подобные чувства гораздо лучше излагаются на немецком языке. Но "Слово" продолжает развивать свою мысль, подкрепляет ее доказательствами. "Верная история галицко-русского народа показывает нам, что, потеряв самостоятельность, Русь" (то есть Малороссия) "в течение четырех веков теряла свою народность и утрачивала, наконец, ясное сознание о себе. Она оживилась уже при правительстве, более беспристрастном, каким оказалось для ней правительство австрийское". Кажется, ясно: львовское "Слово" предпочитает австрийцев полякам; поляки в течение 400 лет угнетали малорусскую народность в Галиции, а под австрийскою властью она воскресла. Прошлых отношений поляков к малороссам мы не станем разбирать, потому что нынешним людям в своих чувствах и действиях надобно руководиться не прадедовскими отношениями, а нынешними своими надобностями; иначе бретонцу следовало бы ненавидеть французов, которые когда-то угнетали бретонцев. Но неужели австрийские немцы -- такие надежные покровители русинской национальности? Разве не высказывают они теперь совершенно ясно, что все народности Австрийской империи хотят подчинить немецкому элементу, и разве не было это всегда коренным принципом австрийской политики? Странные люди! Из-за воспоминаний о старине проникаются они преданностью к нынешнему общему неприятелю их и старинных их неприятелей, не могущих быть вредными для них теперь, ищущих союза с ними для общей пользы. Но львовское "Слово" твердо стоит на старине, "Так учит нас история, так говорит в каждой малорусской хате верное предание народа". Мало ли что говорит народное предание!-- Зачем же и существуют на свете просвещенные патриоты, как не затем, чтобы помогать народу действовать по рассудку, по настоящей надобности, а не по старинным преданиям, не имеющим никакой пригодности для настоящего? В наших, например, преданиях враги русских -- татары: что же, мы и должны основывать свою национальную программу на вражде к татарам, которые давным-давно перестали делать нам вред? У французов, например, народное предание провозглашает непримиримую вражду к "злому англичанину, опустошающему Францию", то есть к англичанину времен разных Эдуардов 2. Что же, просвещенные французы должны провозглашать крестовый поход на англичан? По программе Львовского "Слова" выходит так; и оно, не колеблясь, говорит: "кто думал бы иначе, тот излечится от своего заблуждения на Руси", то есть в малорусской части Галиции. Да, Меттерних совершенно одобрил бы этот взгляд. Впрочем, ведь Меттерних, вероятно, был друг русинов: так надобно полагать по отзыву львовского "Слова" об австрийском правительстве.