Но не в том дело: положим, что и правду говорит львовское "Слово", будто "ныне целая Европа удивляется плодам нашей старинной литературы",-- то есть "Слову о полку Игореве", летописи Нестора и договорам Олега и Игоря с греками; -- пусть она удивляется им, хотя она нимало и не думает о том; пусть эти "дивные", по мнению львовского "Слова", плоды и принадлежат галицийским русинам, хотя приналежат вовсе не тому отделу малорусского племени, который живет в Галиции и отвергает в львовском "Слове" свое единство с другими малороссами; что ж из всего этого? Какие права в настоящем могут основываться на фактах X или XII столетия? Трактаты 1815 года отвергаются теми народами, нынешним потребностям которых не удовлетворяют4, а вы хотите опираться на договор Игоря с греками. Это странно до крайности. Такие доводы могут употреблять лишь люди, совершенно лишенные политического знания, люди, которые будут по своей неопытности и наивности игрушками в руках интриганов. Политические права племени основываются на его живых отношениях. Вы хотите писать по-русински? Прекрасно; если вы умеете писать, вам не нужно никаких других доводов: вам нужно это, вам приятно это,-- чего же больше? Вы имеете на то полное право. На Олега и Нестора ссылаться тут смешно. Будет ли иметь успех ваше желание?-- Это зависит от того, будете ли вы иметь публику. Если в русинском племени есть достаточное число людей, у которых уже развилась потребность читать газеты, вы будете иметь успех теперь же (когда сумеете писать для них дельные и полезные вещи). Если нет, Нестор и Игорь вам не помогут,-- у нас нет публики, вы должны еще позаботиться о том, чтобы научить ваших соплеменников искусству чтения. Тут важность не в доказывании удивительных достоинств старинной вашей литературы, а в нынешней степени просвещения у вашего племени.
"Но есть люди, доказывающие, что русинское наречие неспособно иметь литературу: это -- враги наши". Конечно, пока вы не будете иметь многочисленной публики, многие будут сомневаться в полезности и практичности ваших попыток издавать русинские газеты, особенно если вы будете писать ломаным языком, каким пишете теперь, смесью местного галицийского наречия с нашим литературным и с церковно-славянским языками. Но такое сомнение еще вовсе не означает вражды к вам. Вот мы, например, безусловно желаем вам всего хорошего, а в полезности вашей газеты тоже сомневаемся очень сильно. Или даже и не сомневаемся, а совершенно уверены, что вы идете по ложному пути. Зачем вы придумываете себе особенное ломаное наречие, отделяетесь от общей малорусской литературы? Одна галицийская часть малороссов так мала, что не в состоянии иметь своей отдельной порядочной литературы, как не может иметь своей отдельной порядочной литературы Костромская губерния или Дорсетширское графство, Тироль или Люблинское воеводство. Эти маленькие части больших народностей что-нибудь значат в чем бы то ни было -- в литературе ли, в политической ли жизни -- только тогда, когда держатся в одном целом с остальными частями своего народа.
А впрочем, не напрасно ли мы с вами и рассуждали о том, на каких доводах должно опираться право русинского народа иметь родную литературу? Нужно ли вам перед кем-нибудь доказывать это право? Разве кто-нибудь отрицает его? Вы горячитесь против поляков: ведь они-то и названы у вас иудами искариотскими, желающими погубить вашу русинскую литературу. Но ведь они вовсе этого не желают; напротив, сами вы свидетельствуете, что они готовы ободрять людей, пишущих для русинского народа на его языке. Вот ваши собственные слова: "мы смеемся над покровительством, под которое принимают нас польские львовские газеты",-- хорошо ли вы делаете, что смеетесь, об этом после; а теперь пока заметим одно: вы сами засвидетельствовали, что польские газеты готовы сочувствовать развитию литературы на малорусском языке. Откуда же вы взяли, что поляки враждебны к ней? Этого нет.
А если польские газеты оставались недовольны направлением некоторых русинских изданий и, вероятно, остались недовольны направлением львовского "Слова", это совершенно иное дело, не имеющее никакого отношения к вопросу о малорусской национальности. -- Ведь и мы вот не хвалим же "Слово", хотя с поляками мы не хотим иметь ровно ничего общего, кроме того, что имеем общего и с китайцами, и с англичанами, и со всякими другими народами. Порицая "Слово", мы вовсе не за то его порицаем, что оно пишется по-русински, а за то, что пишется оно в направлении, вредном для русинского народа. Вот и поляки не за то ли же порицали разные попытки русинских писателей? Тут дело не в языке, а в образе мыслей. Кто виноват, если мысли ваши неосновательны и слишком бессвязны? Конечно, не язык русинского народа. Пишите вы подобные вещи на каком хотите языке, на польском ли, на английском ли, на итальянском, все равно не похвалит вас никто из людей, понимающих дело, потому что народу, на языке которого станете писать, вы будете внушать чувства и мысли, вредные для этого народа, какой бы там он ни был. Разве и своих писателей всех хвалят поляки? Точно так же не всех, как не всех своих мы хвалим или не всех своих хвалят итальянцы, или англичане, или французы. Кто виноват в том, что выставляют себя руководителями русинов люди, которые не умеют ничего понять, не умеют ничего полезного своему народу сказать? Никто не виноват, кроме самих этих людей -- ни Англия, ни Китай, ни Польша не виноваты в том; виновато в том лишь наивное заблуждение самих этих людей, вообразивших, что одного патриотического чувства, без политического образования и такта, довольно им для того, чтобы стать полезными для народа политическими предводителями. Нет, этого мало, как мало любви к человеку для того, чтобы лечить его. И любишь, да погубишь его своим лекарством, если не знаешь медицины.
Львовское "Слово" совершенно ошибается, воображая в поляках вражду против русинской национальности. Оно само засвидетельствовало, что поляки готовы сочувствовать русинской литературе. Но львовское "Слово" "смеется над покровительством", которое они хотят оказывать ей. Смешно или не смешно это "покровительство", все равно редакция "Слова" показывает совершенную бестактность, незнание первых правил общежития, провозглашая свой смех с первого же раза. Это грубо и неблагоразумно, только и всего. Поссориться успели бы вы и тогда, когда оказалась бы невозможность согласиться между собою. Зачем же оскорблять людей, которые хотят помогать вашему делу?
Но, видите ли, львовское "Слово" обиделось самим выражением сочувствия к нему, приняло эту симпатию за "покровительство" -- и провозглашает: "Мы, слава богу, из пеленок уже выросли",-- вот и причина отвергать содействие: поляки считают нас, русинов, младенцами, подумало львовское "Слово" и раздражилось. "Мы, слава богу, уже выросли из пеленок",-- вот видите ли, если бы в предыдущих статьях не представили вы много доказательств своей младенческой неопытности и неразвитости, эта одна раздражительность и обидчивость уже засвидетельствовала бы, что вы -- действительно не больше, как дети в политических делах. Взрослые люди ни в ком не подозревают намерения считать их детьми -- только несовершеннолетние очень подозрительны и обидчивы в этом отношении. Взрослый человек нимало и не думал еще выказывать чем-нибудь свое пренебрежение к мальчишке, а мальчишка уж думает: "ведь он считает меня мальчиком",-- думает это и обижается, и с досады делает мальчишеские выходки.
Мы нимало не относим этих грустных слов ни вообще к русинам, ни вообще к русинским писателям,-- наше замечание относится только к газете "Слово". Было бы тяжело предположить, что она в самом деле -- представительница русинской национальности. Пусть просвещенные русинские патриоты поспешат взять дело из рук, в которых оно только компрометируется.
За статьею "Русины и их отношения к соседям" следуют письма корреспондентов из разных мест. Первый корреспондент говорит, что русинская журналистика "должна твердо держаться, как аксиомы, того политического принципа, что только при Австрии и тесной с нею политической связи может Галицкая Русь с успехом" вести свое дело. Другой корреспондент мимоходом открывает, в ком имеет своих противников русинская литература. "Находятся, к несчастию, такие люди, которые, покинув прародительскую ниву, отрекшись от своей матери и родного слова, стали возделывать чужую ниву, отдались в опеку мачехе, и, стараясь войти к ней в милость, страшно враждуют ныне против своей кормилицы и всякими способами усиливаются отнять у ней сыновей, еще оставшихся верными ей. Но напрасны их усилия,-- напрасны, потому что дело их противно божескому закону. Человек, отрекающийся от родной матери и родного слова и принимающий чужое слово для умственной жизни своей, враждует сам против себя и нарушает божеский закон". Что ж после этого сваливать вину на соседей, когда враги ваши -- вовсе не соседи, а некоторые из ваших единоплеменников? Подобное положение было у нас при Сумарокове и даже при Карамзине. Некоторые русские отрекались от родного слова для французского языка и презирали русскую литературу, провозглашая, что на мужицком языке нельзя читать книг, а надобно читать на французском. Чем тут были виноваты французы?-- Ни душой, ни телом. Чем же поправилось дело нашей литературы? Враждою ли против французов, бывших тут ровно ни при чем или даже хваливших тогдашние наши литературные попытки, например, трагедии Сумарокова? Поправилась наша литература просто тем, что хотя несколько распространилось у нас просвещение (при помощи французов же и других просвещенных наций). Мы видим, что само русинское племя делится на две разные партии: масса народа говорит на родном языке и любит его; некоторые русины стыдятся быть русинами и враждуют против родного языка. Вот спросили бы верные своей народности русины поляков, уважают ли сами поляки таких отступников от русинской национальности и одобряют ли их. Вероятно, поляки смотрят на этих русинов-отступников точно так же, как французы смотрели на русских, презиравших русскую национальность: называют их попугаями. А сами поляки желают относиться к русинской национальности вовсе не так, как относятся эти жалкие люди: мы уже видели из самого "Слова", что поляки готовы содействовать ее развитию. Раздувая вражду против поляков, "Слово" не может, однакоже, скрыть этого факта. В конце 1-го нумера, наполненного выходками против мнимой вражды поляков, мы находим следующее место: "мы должны (говорит редакция львовского "Слова") благодарить польские газеты за братскую помощь, какую они принесли нам, поспешив объявлять о намерении нашем издавать русинскую газету. Польские газеты больше всего доставили нам средств уведомлять наших подписчиков о скором появлении "Слова". Хорошо: зачем же беспрестанно бранить тех, кого вы должны благодарить? Даже за отрывком, который у нас выписан, следует брань на поляков, и за что же? Как вы думаете? Одна из польских газет сказала, что львовское "Слово" будет печататься "русскими" буквами. Что ж, это -- правда. Львовское "Слово" действительно печатается тем самым шрифтом, какой принят у нас в России. И какая обида в этом справедливом замечании польской газеты? Но львовское "Слово" обижается и бранится. Оно доказывает, что шрифт, употребляемый в России, заимствован нами, русскими, у русинов и потому должен называться не русским, а русинским. Удивительно! Мы того и ждем, что львовское "Слово" увидит обиду и злонамеренность во мнении нашем о единоплеменности галицийских русинов с остальными малороссами.
Не правда ли, довольно было бы и одного первого нумера львовского "Слова", чтобы составить очень точное и подробное суждение о несчастном направлении этой газеты? Да, мы могли бы и не пересматривать второго нумера: но так как он у нас под руками, то почему же не пересмотреть? Вот первая статья, самая большая, напечатанная крупным шрифтом,-- руководящая статья. Заглавие у ней: "Симпатия или антипатия?" то есть русинов к полякам. Тут доказывается, что русинский народ должен ненавидеть поляков. За что же? Как вы полагаете? Больше всего за то, что поляки в Галиции носят "рогатые шапки", вроде тех, какие в моде у наших мужиков в некоторых губерниях: довольно высокая шапка, верх у которой не круглый, а четырехугольный. Эти шапки ясно выражают надменность поляков, их тайную мысль колоть своими рогами русинский народ. Краснеешь за русский или, если угодно львовскому "Слову", русинский шрифт, когда читаешь напечатанные им такие вещи. Как вы прикажете после этого думать о следующей затем корреспонденции, превозносящей терпимость русинского народа? Конечно, русинский народ, подобно другим малороссам, умен и добр; но не имеют никакого права говорить от имени его люди, провозглашающие вражду к полякам за форму их шапок. Тем же духом странной ребяческой нетерпимости из-за вздора, глупейшего вздора, проникнут фельетон 2-го нумера, заключающий в себе стихотворную "Сказку для детей о том, как буква ъ отправила чорта в ад". Чорт тут выводится под именем "лихий",-- это, видите, остроумный каламбур, указывающий на ляхов. Лихой (то есть лях) хотел похитить и съесть букву ъ; но буква ъ врезалась ему в грудь, начала терзать внутренности "лихого", то есть ляха, и низвергла его в ад. Хотите ли иметь понятие об этой нелепой чепухе? Извольте:
Сам один за всю азбуку