Другое воспроизведение, еще удивительнейшее, нежели памятники Бени Гассана, Ипсамбуля и Фив -- коллекция допотопных животных, находящаяся на одном из островов, лежащих на прудах или озерах великолепных садов Сейденгэмского дворца. Этот "геологический остров" лежит на большом озере, находящемся близ нижнего конца парка, и составлен из различных наслоений земной коры, положенных друг на друга так, что очень легко наблюдать общий закон, в котором они следовали одно за другим, и границы различных формаций сами собою ясны для посетителя. На этой почве стоят в различных положениях модели допотопных чудовищ, о которых мы говорили в прошлом месяце. Не будем ни перечислять, ни описывать этих столь же странных, как и огромных пресмыкающихся и млекопитающих, воспроизведенных в натуральной величине: то и другое завлекло бы нас слишком далеко; скажем только, что один из них, игуанодонт, имел в длину не менее 14 сажен, и строители моделей, Хокинс и профессор Он, во внутренней пустоте его модели устроили обед для 27 своих помощников. За этим истинно геологическим обедом были провозглашены тосты в честь Кювье и других знаменитых геологов и зоологов. Вместо перечисления допотопных животных постараемся представить краткий ответ на вопрос, естественным образом возникающий при мысли о том, что от этих странных созданий сохранились только кости: "каким же образом по костям отгаданы наружные формы, которые имело то или другое животное в живом виде?" Трудами Кювье сравнительная анатомия доведена до такого совершенства, что по скелету животного с точностью восстановляется его наружный вид. В самом деле, устройство костей находится в непосредственной связи с массивностью мускулов, которыми они покрыты; по устройству зубов и ступней можно узнать образ жизни животного: зубы плотоядной кошки устроены совершенно не так, как зубы травоядной овцы; ступни волка, бегающего по земле, совершенно не так, как ступни пантеры, лазящей по деревьям. Зная образ жизни животного и устройство его скелета, можно с точностью определить свойство его кожи, длинноту и густоту шерсти, ее покрывавшей: овечья волна не похожа на шерсть лошади или щетину кабана; но такое же точно различие существует и между скелетами овцы и лошади. Этих простых соображений достаточно для того, чтоб увериться в возможности по скелету животного отгадывать наружный вид его, по нескольким костям воспроизводить чертеж всего скелета. И всякое сомнение в точности подобных воспроизведений должно исчезнуть после того, как она подтверждена фактами, из которых приводим один. По одной кости, уцелевшей от всего скелета допотопного животного, Кювье восполнил и начертил весь скелет; впоследствии был найден полный скелет животного, и чертеж Кювье был совершенно верен с ним: великий зоолог не ошибся ни в одной подробности.
Между тем важнейший упрек, который могли до сих пор сделать Сейденгэмскому дворцу -- то, что он закрыт по воскресным дням, когда большей части публики всего удобнее было бы его посещать, повидимому, скоро будет отстранен. Сильные толки об этом обратили внимание английского парламента на вопрос: нельзя ли и по воскресеньям открыть для публики национальные музеи. Комитет, назначенный нижним парламентом для рассмотрения этого дела, предлагает парламенту решить его в пользу открытия. То, что Британский музей и Национальная галлерея закрыты по воскресеньям, кажется комитету еще менее извинительным, нежели то, что закрыт Кристальный дворец, составляющий частное учреждение, между тем как музей и галлерея основаны на счет государственного бюджета, и потому (слова доклада, приготовленного комитетом) "нет в Англии ни одного бедняка, который бы не участвовал до некоторой степени в расходах на эти учреждения и не имел бы права пользоваться ими; потому и несправедливо отнимать у людей, живущих поденною платою и не имеющих возможности располагать будничными днями, единственный день, в который они могут посещать музей".
Сообщим здесь кстати, что основная мысль о наглядном способе изучения, которой обязан своим происхождением Сейденгэмский дворец, получает все более и более применения. Так профессор Гепперт (Göppert) успел наглядным образом осуществить в Бреславском ботаническом саду идеи Гумбольдта о физиономике растений 2. Он разделил сад на 54 характеристические группы; первые 41 группа составлены каждая из растений одного и того же существенного характера. Так в одном отделении находятся исключительно мхи, в другом ползучие растения, в третьем кактусы, в четвертом банановые деревья и т. д. Из других тринадцати отделений каждое представляет по возможности полную картину растительности той или другой страны, не заключая в себе ни одного растения, чуждого тому климату. Так в одной группе собраны формы растительности полярных стран, другая представляет деревья и травы Южной Европы, третья -- Китая, четвертая -- Южной Америки и так далее.
Фотография -- это прекрасное изобретение, посредством которого каждый из нас может передавать другим в верной копии все, чем было заинтересовано его зрение, -- быстро совершенствуется. В Лондоне Мэйоль (Mayall), устроив камер-обскуру в огромных размерах, достиг возможности снимать фотографические портреты в натуральную величину; еще замечательнее, нежели увеличение размера, то, что, посредством своего снаряда, он снимает портреты гораздо лучшего достоинства, нежели получались они прежде.
<Дальше следовал текст Д. М. Перевощикова>.
Начав это путешествие вокруг света, продолжим его и посмотрим, что нового открыто в малоизвестных странах, что нового открыто под землею раскапыванием развалин. Географических и этнографических открытий немного; почти всего только одну книгу можно назвать замечательною в этом отношении, "Albane-sische Studien -- von Hahn" (Албания и албанцы). Албания -- одна из самых малоизвестных стран Европы: албанцы -- народ, о котором очень мало знают самые ученые этнографы. Даже албанский язык почти совершенно неизвестен. Первые, очень скудные, но все-таки драгоценные сведения об этом загадочном языке сообщил в коротенькой грамматике и маленьком сборнике слов прусский офицер Ксиландер 3. А между тем ближайшее знакомство с албанскими нравами и языком было бы очень важно для науки: оно могло бы пролить свет на темные вопросы о том, к какому племени принадлежали древние иллирийцы и их родственники -- македоняне, потому что македоняне были "варвары", не имевшие по своему происхождению ничего общего с греками: только незадолго до времен Филиппа и Александра Македонского греческая цивилизация проникла в Македонию и обратила высшие классы македонского народа (но только высшие классы; народ оставался очень долго верен своей национальности) в чистых, повидимому, греков. Македонское царство очень долго было греческим почти в той же только степени, как и царства Птоломеев и Селевкидов; они носили чисто греческий характер только на поверхности, в высших слоях общества. Вопрос о том, к какому племени принадлежали македоняне, очень важен и очень темен, сказали мы; и знакомство с албанцами и их языком может объяснить его, потому что, по всей вероятности, албанцы -- остатки древнего иллирийско-македонского народонаселения. Если и не так, то нет сомнения, что они коренные обитатели стран, лежащих на север от древней Греции, и исследование их языка и нравов оказало бы во всяком случае большую услугу истории Балканского полуострова. Потому книга Гана 4, представляющая сборник албанских поверий, преданий, песен, описания нравов, исследования о происхождении албанцев, будучи очень занимательною для большинства публики, которой гораздо интереснее читать живые очерки почти совершенно неизвестной страны, нежели перечитывать повторяемые в тысячный раз описания Рима, Венеции, Константинополя или Севильи, имеет еще гораздо большую цену для специальных ученых. Если не по ясности выводов, то по драгоценности материалов, это одно из капитальных для науки сочинений, каких выходит в году немного. Г. Ган не отвергает, что довольно сильное влияние на албанцев имели турки (как это ясно уж из того, что многие албанцы мухаммедане), греки в древности, потом во время Македонского царства и во время Византийской империи (когда албанцы приняли христианство) и особенно славяне (доказательством служит албанский язык, имеющий много славянских слов; много точек соприкосновения с славянами находим и в албанских поверьях, записанных г. Ганом; так, например, у албанцев есть бурдалак -- сербский вурдалак, наш упырь, или вампир); тем не менее он думает, что вообще албанцы довольно чисто сохранили свою старинную народность, и признает их потомками иллирийцев, ближайшими соплеменниками древних македонян. Это кажется несомненным. Повидимому, совершенно основательно и то предположение г. Гана, что албанцы, то есть иллирийцы и македоняне, соплеменники европейских бригов и малоазийских фригийцев. Но в этих предположениях нового мало. Вероятно, справедливо и то его мнение, что все эти народы принадлежали к индо-европейскому племени, другими ветвями которого были санскритские народы, персы, греки, римляне, немцы, литовцы и славяне. Но и то и другое предположения нуждаются в поверке более точными и полными исследованиями албанского языка, нежели какие могли быть сделаны доселе; интереснее сбивчивых, повидимому, исследований г. Гана собранные им песни и предания. Вот, например, албанские сказки, указывающие на коренное родство или на тесные связи между индо-германским племенем и албанцами.
"Была молодая женщина, вышедшая замуж на чужую сторону; она пять лет не видалась с родными. Раз она пошла на ключ за водой, а сама вздыхала, вспоминая о родных. Тут к ней подошла старуха и сказала: "О чем ты горюешь, мое дитятко?" А старуха эта была людоедка; у нее было четыре глаза: два на лбу, а два на затылке; только женщина этого не заметила, потому что задние глаза были спрятаны под повязкою. Она сказала старухе: "Вот уж пять лет я не видала ни отца, ни матери; дорога дальняя, а проводить меня некому". Старуха сказала ей: "Я провожу тебя, дитятко; мне самой надобность итти в ту сторону. Снарядись, а я тебя подожду". Молодая женщина пошла домой, снарядилась в дорогу и воротилась к старухе; а старуха дожидалась ее у ключа. Они шли несколько времени и пришли в захолустье, где была избушка людоедки. В избушке сидела Маро, дочь людоедки. Тут женщина увидала, что старуха -- людоедка; только ей уж нельзя было убежать. Людоедка вошла в избушку, велела дочери топить печь, а сама пошла набрать дров. Когда она ушла, женщина спросила у Маро: "Зачем ты топишь печь?" Маро сказала: "Мы тебя хотим изжарить и съесть". -- "Мне ничего, что вы меня съедите; только смотри, как бы не погас огонь". -- "Я его раздую, он разгорится". Тут Маро нагнулась раздувать огонь, а женщина сзади втолкнула ее в печь и заслонила заслонкой, а потом, покуда не воротилась людоедка, поскорее убежала, прибежала в свое село и там рассказала матери, что с нею случилось. И все удивлялись, какая она была смелая, что втолкнула в печь людоедкину дочь".
Едва ли сказка заимствована албанцами из славянской сказки о том, как Яга баба хотела изжарить мальчика и велела своей дочери посадить его в печь, а сама ушла; как мальчик обманул дочь Яги бабы, сказав, что не умеет сидеть на лопате, и как он, когда дочь Яги бабы села на лопату, чтоб выучить его сидеть, всунул ее в печь и заслонил заслонкою: разница между сказками велика; наша гораздо полнее и эффектнее, и притом все подробности албанской сказки кажутся самостоятельными; о нашей Яге бабе не слыхано, чтоб у нее было четыре глаза; из подробностей славянской сказки не находим ни одной в албанском варианте; потому и надобно думать, что заимствования не было, что обе сказки самостоятельно развиты из одного общего поверья, и скорее служат свидетельством коренного родства обоих народов, нежели последующего влияния.
Другая албанская сказка чрезвычайно близка к греческому мифу о Персее. Царю было предсказано, что внук убьет его; поэтому он бросил новорожденного внука в море; но волны вынесли малютку на берег и он вырос сильным молодцем. Когда он вырос, в той земле явилось чудовище, требовавшее, чтоб ему отдали на съедение царскую дочь; на это принуждены были согласиться, и царская дочь была оставлена в назначенном месте на жертву чудовищу. Тут юноша увидел ее, узнал ее судьбу, дождался чудовища и убил его. Царь отдал за него дочь. На свадебном пиршестве жених во время метания в цель булавою, промахнувшись, убил своего деда. Это буквально миф об Акризии, Персее и Андромеде. Некоторые подробности сказки также буквально верны мифу, и едва ли можно сомневаться, что она заимствована албанцами у греков, хотя уж и успели они забыть греческие имена действующих лиц и отчасти даже облекли рассказ в подробности из народных преданий о Лубии, чудовище, пожирающем детей и иссушающем потоки.
Одна из земель, еще менее известных, нежели Албания, Тибет. Во многих французских журналах напечатаны довольно большие и прекрасно написанные отрывки из записок французского миссионера Крика (Krick), пытавшегося в конце 1851 года пробраться из Асама в эту страну. Если б ему удалось достичь цели своего путешествия, то его записки были бы очень интересны и драгоценны для этнографии. После невообразимо трудного перехода по Гималайским горам он действительно добрался до границ Тибета; но правитель области, в которую попал путешественник, тотчас же отослал его назад под предлогом, что провинция скоро будет театром войны, в которой погибнет "ученый лама", лама-гуру. Потому записки предприимчивого миссионера имеют только романический интерес дневника, ничего не прибавляя к нашим сведениям о малоизвестной стране, дальше границ которой не мог он проникнуть. Вот почти все, что случилось с ним и что успел он заметить в Тибете: