"Перейдя границу, два дня шел он до первого города. В начале января погода была такая, как во Франции в мае. Лимонные, апельсинные, лавровые деревья были в полном цвету: повсюду пестрели цветы и зеленели нивы, засеянные рисом и пшеницею. Жители города, предуведомленные о прибытии миссионера, столпились на площади. "Мне велели взойти на узкую галлерею, которая возвышалась над головами зрителей. Там лежала огромная тибетская собака, зарычавшая при моем приближении. Еще важнее было то препятствие, что на галлерею не было снаружи лестницы. Я вскарабкался кое-как, цепляясь за столбы и доски. Все бросились за мною; галлерея наполнилась в минуту. Они рылись в моих карманах, ощупывали мне глаза и бороду, раскрывали мне рот, глядели мне в зубы, считали у меня пальцы на руках, рассматривали цвет моей кожи; следствием всех исследований было заключение, что я существо странное, но довольно похожее на человека. Вообще их жесты выказывали доброе расположение, и, наконец, один из них подал мне фляжку из тыквы, наполненную какою-то беловатою жидкостью. Страшно проголодавшись, я жадно выпил все, не переводя духа, и почувствовал себя гораздо лучше. Но мне надобно было найти покровителя в толпе, меня окружавшей. Проводники указали мне гелонгов (ламайских духовных); я сказал им, что я также духовное лицо, и просил приюта у старшего из них. Он повел меня в свою комнату, заваленную мешками, набитую народом, и велел сесть подле себя на разостланную попону. Нам подали чай в деревянной чашке. Чай был приправлен солью, мылом (?) и прогорклым коровьим маслом (то есть это был кирпичный чай?). Он был сварен в грязном, отвратительном котле; но я, несмотря на все это, выпил три чашки -- так я был голоден. Потом хозяин угостил меня рисовым пирогом и сыром. Между тем пожитки мои оставались на улице; я не знал, где провести ночь. Деньги у меня были все отняты на дороге дикарями. Что мне было делать? я решился действовать смело: вышел на улицу, взял свои вещи и уселся с ними в самом скромном уголке комнаты. Хозяин был несколько удивлен таким полным принятием его гостеприимства, но не рассердился.
На другое утро я вышел осмотреть окрестности. Они были великолепны. Снять верно прелестную картину, расстилавшуюся передо мною, значило бы создать пейзаж, которому нет подобных в мире живописи. Дома городка рассеяны между вечно зеленеющими деревьями. Налево, в версте, течет Брахмапутра. С двух сторон опоясывают горизонт высокие горы; скат их покрыт гигантскими соснами; на вершинах белеют снега; с двух других сторон бесконечные нивы и луга; привольно пасутся здесь и там стада коров, волов, лошадей, ослов, мулов; в пяти или шести верстах к северу замок на террасе -- это рима, жилище правителя области, "юнга".
Несколько дней провел я среди не могшего на меня довольно надивоваться и добродушного населения деревни; но 17 января, когда я читал свои молитвы, вдруг растворилась дверь комнаты и послышались крики, извещавшие о прибытии правителя области. Через минуту вошел юнг. Он был окружен свитою; народ падал перед ним ниц. Я хотел уклониться от аудиенции и расспросов; но это было невозможно, и я предстал судилищу правителя, сидевшего на опрокинутом корыте, покрытом дрянным ковром. "Лама-гуру (ученый лама), -- сказал мне мой хозяин, -- подойди к правителю и поклонись ему". -- "Я умею кланяться только по-французски". -- "Нужды нет, поклонись как умеешь". Я отвесил три нижайшие поклона. Юнг отблагодарил меня наклонением головы и улыбкою: ему было лестно, что ему кланяются по-французски. Сановники, меня окружавшие, старались подражать моим поклонам. "Лама-гуру, -- продолжал хозяин, -- садись подле меня. Вот великий лама, в руках которого гром, в мысли которого солнце. Его язык -- меч, его слово -- буря; он может повелеть всё по воле своей; он властен отрезать руку и ногу, выколоть глаза, осудить на смерть -- и никто не смеет противоречить. Он приехал сюда для тебя". Я поклонился, говоря, что я в восхищении, удостоившись видеть такого важного человека.
Тогда юнг начал меня допрашивать: "Откуда ты? как тебя зовут?" Я отвечал. "Зачем ты сюда пришел? Ты хочешь высмотреть нашу землю, чтоб прийти воевать?" -- "Нет, я француз, а не англичанин, духовное лицо, а не офицер". -- "Зачем же ты пришел именно в нашу землю, а не в другую?" -- "Я узнал, что ваш народ благочестивый". -- "Кто же тебя прислал сюда?" -- "Никто; я пришел сам".-- "Есть ли у тебя жена, дети?" -- "Нет; я лама". При этом сановники шепчут один другому: "Правда, правда; ламы не бывают женаты". -- "Ты пробудешь здесь года два, потом воротишься в Асам?" -- "Нет, я останусь здесь навек". -- "Стало быть, ты бежал из отечества. Добрый человек не покинет навек родины". -- "Я не преступник. Напишите обо мне моему королю: он вам это скажет". -- "Есть у тебя деньги? Чем ты будешь жить?" -- "Я полагался на гостеприимство тибетцев". -- Этим кончился допрос. Судьи принялись пить чай и совещаться. Через несколько минут решение составилось, и юнг сказал мне: "Лама-гуру, тебе надобно воротиться в свою землю". -- "Нет; зачем я пойду отсюда?" -- "Затем, что здесь будет война". -- "А мне что за дело до войны?" -- "Тебе, иностранцу, будет она еще опаснее, нежели другим: тебя убьют. Будет страшная резня". И тут все сановники вскочили, выхватили сабли, начали ими махать, колоть, рубить воображаемого неприятеля, чтоб я мог видеть, как страшна будет война. Я не мог не улыбнуться".
Не взирая на все настояния Крика, чтоб ему позволили остаться в Тибете, ему, однакож, велели выехать; но проводили очень почетно и радушно: дали ему конвой, нагруженный всяким добром (которое, однако, растащили сами провожатые), охранную грамоту за одиннадцатью печатями; весь город вышел провожать его; прощаясь, все жали ему руки, желали счастливого пути, всевозможных благ, наконец сжимали руки свои кулаком, вытянув при этом большой палец вверх -- высочайшее изъявление приязни и уважения.
Несмотря, однако, на всю дружбу с тибетцами, лама-гуру должен был уехать, не видав почти ничего.
Счастливее был другой путешественник в другой совершенно недоступной европейцам стране. Английскому лейтенанту Бортону удалось быть в Мекке и Медине, куда строжайшим образом запрещается допускать христиан. Он переоделся афганцем и был так счастлив, что действительно был принят за афганца молельщиками, отправлявшимися в Мекку, подружился с ними и уговорил их взять его с собою. Таким образом удалось ему быть в обоих священных городах мусульман, видеть все церемонии хаджа (поклонения) и снять планы и виды Мекки, Медины и знаменитого меккского храма Каабы. Теперь лейтенант Бортон возвратился в Каир, получив право на всеобщее уважение мусульман, как "хаджи", посетитель священных мест -- почетный титул, который будет служить ему очень важным пособием и защитою во всех дальнейших путешествиях по мухаммеданскому Востоку.
А погибель третьего, отважнейшего всех путешественника уж признается несомненною официальным образом: завещания, сделанные некоторыми офицерами франклиновой экспедиции, теперь представлены в судебные места для засвидетельствования и приведения в исполнение.
Если немного нового узнали мы от путешественников, издавших свои рассказы в последние месяцы, то еще меньше представят нам раскопки древних городов. Серьезным образом эти раскопки не производились нигде в последнее время: у одних изыскателей не доставало ревности, у других -- денег, как, например, у Бонуччи, управляющего раскопками в Канозе, и Пласа, отрывавшего развалины Ниневии; у третьих, как у большей части заведывавших раскопками в Италии, ни того, ни другого. Так, например, работы в Помпее, Геркулануме и многих других местах приостановлены теперь на некоторое время; и надобно дивиться, как, при общем невнимании, они еще не повсюду и не всегда покинуты. Бросим общий взгляд на результаты раскапываний в последние месяцы. В Геркулануме открыты дворовые площади домов, лежащих на отлогости, спускающейся к морю. Важного почти ничего не найдено. В Помпее работы остановлены на долгое время. Подле большого театра там найдена бронзовая статуя Аполлона, принадлежащая римскому периоду искусства. В Канозе найдены греческие гробницы, имеющие вид маленьких комнат с колоннами и живописью по стенам. Здесь найдено много интересных предметов: оружия, галантерейных вещей и прекрасных камеев, глиняных вещей, ваз, очень замечательных по красоте рисунка. Бонуччи предлагает послать копии с открытых им гробниц и проч. в Сейденгэмский дворец. В Капуе также открыта довольно интересная "самнитская гробница". Недавно открыли в Помпее баню, обширнее открытой прежде; кроме того, нашли увеличительное стекло, существования которых у римлян до сих пор не предполагали. Случайным образом сделано довольно любопытное открытие в Равенне: там, близ гавани, нашли могилу Одоакра, предводителя герулов, нанесшего последний удар Западной Римской империи, отняв императорский титул у Ромула Августула 5. Рабочие, копавшие землю в этом месте, отрыли гроб, в котором лежал скелет в золотых доспехах, превосходно вычеканенных. Работники разломали доспехи и продали их по кускам. Начальство города, узнав о находке, произвело исследование; снова откопали могилу, которую работники, из предосторожности, засыпали землею; в ней нашлось еще много драгоценных вещей и камень с надписью "Одоакр".
Непонятнее всего то, что по распоряжению французского правительства остановлены дальнейшие раскапывания в Хорсабаде, на месте древней Ниневии. Причины этого странного приказания неизвестны; но самая остановка тем более прискорбна, что Плас (Place), которому были поручены работы, надеялся в самом скорейшем времени сделать открытия, еще более важные, нежели все прежние. И теперь он посылает в Париж две вновь отрытые колоссальные статуи и двух столь же огромных каменных быков. Несмотря на недостаток механических снарядов и трудность перевозки этих тяжелых громад (каждый бык весит около 2 000 пудов) до Тигра, находящегося в двадцати верстах от места, где найдены они, Пласу удалось довезти их до реки на огромной телеге, которую тащили 600 человек арабов, и в скором времени они будут доставлены во Францию.