Мы опять увлекаемся въ восклицательный тонъ;-- дѣйствительно, если говорить о достоинствахъ Теккереева таланта и Теккереевыхъ романовъ, то нельзя говорить равнодушно,-- такъ многочисленны и велики они, и въ "Ньюкомахъ" эти достоинства обнаруживаются не менѣе блестящимъ образомъ, нежели въ "Ярмаркѣ Тщеславія" или "Пенденнисѣ". Однако же, невозможно остановиться на этомъ восхищеніи; нельзя забыть того назидательнаго факта, что русская публика,-- которая скорѣе пристрастна, нежели строга къ Теккерею, и во всякомъ случаѣ очень хорошо умѣетъ понимать его достоинства,-- осталась равнодушна къ "Ньюкомамъ", и вообще приготовляется, повидимому, сказать про себя: и если вы, г. Теккерей, будете продолжать писать такимъ образомъ, мы сохранимъ подобающее уваженіе къ вашему великому таланту, но -- извините -- отстанемъ отъ привычки читать ваши романы."
Для Теккерея, конечно, не много горя отъ такой угрозы,-- онъ, бѣдняжка, въ простотѣ души, и не подозрѣваетъ, сколькихъ поклонниковъ имѣетъ на Руси и сколькіе изъ этихъ поклонниковъ готовы измѣнять ему. Но, было бы хорошо, еслибъ этотъ опытъ, намъ посторонній и никому не обидный, обратилъ на себя вниманіе русскихъ писателей,-- было бы хорошо, еслибъ они подумали о томъ, нельзя ли имъ воспользоваться этимъ урокомъ.
Почему, въ самомъ дѣлѣ, русская публика насилу одолѣла, протирая смыкающіяся свои вѣжды, "Ньюкомовъ" и рѣшительно не одолѣетъ другаго романа Теккерея въ такомъ же родѣ? Почему не принесли никакой пользы "Ньюкомамъ" всѣ тѣ совершенства, о которыхъ нельзя говорить безъ искренняго восторга, если только говорить о нихъ?
Не вздумайте сказать: "Ньюкомы" -- слишкомъ растянуты. Это объясненіе внушается слишкомъ громаднымъ размѣромъ романа, но оно нейдетъ къ дѣлу,-- во-первыхъ потому что оно не совсѣмъ несправедливо, во-вторыхъ и потому, что ничего не объясняло бъ, еслибъ и было справедливо.
Если кто, то уже, конечно, не мы будемъ защитниками растянутости, этой чутъ ли не повальной болѣзни повѣствователей нашего вѣка. Сжатость -- первѣйшее условіе силы. Драма обязана преимущественно строгой ограниченности своихъ размѣровъ тѣмъ, что многіе эстетики считаютъ ее высшею формою искусства. Каждый лишній эпизодъ, какъ бы ни былъ онъ прекрасенъ самъ по себѣ, безобразитъ художественное произведеніе. Говорите только то, о чемъ невозможно умолчать безъ вреда для общей идеи произведенія. Все это правда, и мы готовы были бы причислить къ семи греческимъ мудрецамъ почтеннаго Кошанскаго, за его златое изрѣченіе: "всякое лишнее слово есть бремя для читателя".-- Но "Ньюкомы", если и грѣшатъ противъ этого правила, и даже очень сильно грѣшатъ, то все же не больше,-- напротивъ, даже меньше, нежели почти всѣ другіе современные романы и повѣсти. Не обманывайтесь тѣмъ, что "Ньюкомы" составили 1042 страницы журнальнаго формата въ нашемъ переводѣ,-- цифра дѣйствительно ужасна, и мы не сомнѣваемся въ томъ, что еслибъ, вмѣсто 1042 страницъ, Теккерей написалъ на эту тэму только 142, то-есть, въ семь разъ меньше, то романъ былъ бы въ семь разъ лучше,-- но почему мы такъ думаемъ, скажемъ послѣ,-- а теперь пока замѣтивъ, что въ томъ видѣ, какой имѣетъ его романъ, вы не можете при чтеніи пропустить пяти-шести страницъ, не потерявъ нити и связи разсказа -- вамъ прійдется воротиться назадъ и перечитать эти пропущенныя страницы. Въ иной вѣкъ это не служило бы еще особенной честью,-- а въ нашъ вѣкъ безконечныхъ разведеній водою гомеопатическихъ дозъ романнаго матеріала и то уже чуть не диво. Когда то, выведенный изъ терпѣнія укоризнами многихъ тонкихъ цѣнителей изящнаго, за то, что не читалъ пресловутой "Dame aux Camelias", рецензентъ взялъ въ руки эту книжку,-- прочиталъ страницъ десять -- скучно, -- перевернулъ пятьдесятъ страницъ -- не будетъ ли интереснѣе тутъ, около 60 страницы -- и къ великому удовольствію замѣтилъ, что ничего не утратилъ отъ этого скачка -- на 60-й страницѣ тянулось тоже самое положеніе,-- или можетъ быть и другое, но совершенно такое же, какъ и на 10-й страницѣ; прочитавъ двѣ-три страницы, опятъ перевернулъ тридцать -- опять тоже,-- и дальше, и дальше по той же системѣ, и все шло хорошо, связно, плавно, какъ будто бы непрочитанныхъ страницъ и не существовало въ книгѣ. А книжка и не велика, кажется. Вотъ это можно назвать растянутостью.
Теккерея такъ читать нельзя -- какъ же винить его въ растянутости? У него очень обиленъ запасъ наблюденій и мыслей,-- онъ плодовитъ, "слогъ его текущъ и обиленъ", по терминологіи Кошанскаго,-- оттого и романы это очень длинны, это порокъ еще не большой, сравнительно съ другими. "Но все-таки 1042 страницы -- это ужасно!" -- нѣтъ, числомъ страницъ не опредѣлишь законнаго объема книги. "Томъ Джонсъ" или "Пиквикскій Клубъ" не меньше "Ньюкомовъ", а эти обширные разсказы прочитываются такъ легко, какъ самая коротенькая повѣсть. Все дѣло въ томъ, чтобы объемъ книги соотвѣтствовалъ широтѣ и богатству ея содержанія.
Но пустъ "Ньюкомы" назовутся растянутымъ разсказомъ -- это слово само по себѣ ничего не объясняетъ,-- оно только указываетъ на необходимость другаго объясненія, заставляетъ вникнуть въ вопросъ не о томъ, хорошо ли вообще роману имѣть 1042 страницы журнальнаго формата,-- вообще ничего опредѣлительнаго нельзя сказать объ этомъ,-- почему не написать и 1042 страницы, если такого широкаго объема требуетъ содержаніе? -- нѣтъ, надобно вникнуть въ вопросъ о томъ, каково содержаніе романа,-- можетъ ли оно занять читателя болѣе, нежели на четверть часа? О серьезномъ предметѣ можно толковать и нѣсколько дней, и нѣсколько недѣль, если онъ такъ многосложенъ,-- но если пустое дѣло растянется въ такую длинную исторію, то не лучше ли бросить его? Вѣдь игра не стоитъ свѣчъ: если пустяковъ нельзя рѣшить въ пять минутъ, лучше предоставить ихъ рѣшеніе судьбѣ,чтобы не ломать головы понапрасну.
Вотъ въ этомъ-то смыслѣ для "Ньюкомовъ" было бы лучше имѣть вмѣсто 1042 страницъ только 142. Къ сожалѣнію, Теккерею вздумалось вести съ нами слишкомъ длинную (умную, прелестную, все это такъ, но длинную) бесѣду о пустякахъ.
Сначала, мы попробуемъ доказать это съ литературной точки зрѣнія, а потомъ и съ простой житейской точки зрѣнія,-- съ точки зрѣнія здраваго смысла.
Восхищаясь отъ втораго до послѣдняго всѣми лицами романа, мы не упомянули о первомъ лицѣ его, о героѣ романа -- сынѣ полковника Ньюкома, Клэйвѣ Ньюкомѣ. Дѣло извѣстное, что рѣже всего удается романисту очертить главное лицо романа,-- герой выходитъ безцвѣтенъ. Есть этотъ грѣхъ за бѣднымъ Клэйвомъ,-- блѣдноватъ выходитъ онъ сравнительно со всѣми другими лицами, изъ которыхъ каждое имѣетъ такую выразительную физіономію. Но этотъ грѣхъ, важный въ художественномъ отношеніи, очень легко прощается читателемъ, привыкшимъ къ снисходительности относительно всякихъ первостепенныхъ личностей, даже первостепенныхъ личностей въ романахъ. На героя,-- именно за то, что онъ герой,-- возлагаются самыя легкія требованія: пусть только служитъ онъ центромъ, около котораго группируются лица и событія, мы, пожалуй, и тѣмъ останемся довольны. Но тогда пусть онъ не имѣетъ и претензіи приковывать преимущественно къ себѣ наше вниманіе,-- у Клэйва есть этотъ недостатокъ, онъ своею мизерною судьбою и своими жиденькими ощущеньицами отвлекаетъ наше вниманіе отъ другихъ лицъ, истинно интересныхъ,-- онъ хочетъ быть не только центромъ, но и двигателемъ романа,-- ну, это ему не по силамъ,-- и романъ движется -- не то чтобы медленно, это бы еще ничего,-- но вяло, движется къ цѣлямъ вовсе не интереснымъ. Клэйвъ хочетъ давать тонъ всему хору,-- и хоръ поетъ довольно пустые мотивы, довольно безжизненнымъ, хотя и стройнымъ тономъ. Голоса хороши, но чтожь дѣлать, если капельмейстеръ слабъ и плохъ? Полковникъ Ньюкомъ только и дѣла дѣлаетъ, что хлопочетъ объ обезпеченіи участи своего сына,-- старается разбогатѣть, чтобы милый Клэйвъ могъ на досугѣ рисовать милыя картинки (Клэйвъ, видите-ли, хочетъ быть живописцемъ),-- хочетъ женить его на Эсели, которую Клэйвъ любитъ. Чтожь, со стороны полковника это очень похвально; но намъ-то какое дѣло, будетъ ли однимъ посредственнымъ живописцемъ больше или меньше, и будетъ ли мистеръ Клэйвъ умѣренно-счастливъ, съ своею милою Эселью? Мы знаемъ, что бѣдный юноша не застрѣлится и не утопится, выслушавъ отъ Эсели, что она не хочетъ быть его женою,-- куда ему застрѣлиться! онъ не выпьетъ даже лишней рюмки хересу съ горя,-- мы не увѣрены даже, вырветъ ли онъ хотя волосокъ изъ своихъ прекрасныхъ локоновъ,-- онъ будетъ плакать,-- это его дѣло,-- но вѣдь извѣстно, что слезы -- вода для такихъ натуръ. Выйдетъ ли за Клэйва Эсель? и это слабо насъ интересуетъ: любовь такого человѣка пріятна, если хотите -- почему же не желать хорошей дѣвушкѣ смирнаго и любящаго мужа? Дай Богъ ей всякаго счастья! Но, по нашему мнѣнію, миссъ Эсель очень невыгодно рекомендовала бы себя, еслибъ сходила съума отъ отчаянія, что отказала Клэйву, или восхищалась восторгомъ до седьмаго неба, удостоиваясь наконецъ счастія быть его супругою,-- къ счастію она и не дѣлаетъ этого: намъ кажется, что полковникъ Клэйвъ имѣетъ надъ ея мыслями гораздо больше власти, нежели его прекраснокудрый сынокъ, котораго, впрочемъ, и мы любимъ отъ всей души, какъ человѣка хорошаго. Мы не имѣемъ никакого основанія не любить его. Только какъ кажется, что и Эсель любитъ его не болѣе сильною любовью, нежели мы.