"Они покидают готовые избы, и, пришедши в вольное село, не имеют их; они подвергаются бедствиям хуже прежних и разве-разве остаются живы сами; тут им уж воля хоть бежать в лес, хоть к самому чорту, хоть утопиться, хоть удавиться. Вот твоя доля, глупый мужик, бунтовщик против своего пана. Не хотел ты повиноваться пану, гибни же теперь за свою злую непокорность, за упрямую свою гордость. Хорошо делают паны, которые обирают таких мужиков: бог простит их, в этом нет греха. Следует не только обирать их, следует забивать до смерти. Ежели человек не повинуется кому следует, то обери и хоть убей его до смерти за такую вину. Бог за (убийство) бунтовщика не накажет, а еще -наградит, потому что он виноват не перед одним паном, а и перед самим богом. Как ты ни жил, а все жил; надобно до конца претерпеть, и зато мог бы ты получить спасение. Потому вы, паны, не щадите таких беглецов: грабьте их, бейте и отнимайте у них детей. Не оказывайте им никакого снисхождения, а справляйтесь с ними, как я говорю".
Хорош наставник и для народа, и для панов. Если мало вам этого, то вот еще перевод только двух стихов: "Не верь никакой женщине, ни даже жене",-- говорит Климентий:
"Даже мать, и она тоже женщина, и через мать попадает человек в беду и в грех".
До такой пошлости, чтобы даже о матери говорить подобным образом, не доходил никогда и грубейший человек, не испорченный схоластикою; эти стихи Климентия так замечательны своей удивительною наглостью, что мы выпишем их подлинными словами,-- иначе читатель усомнился бы, не прикрашена ли мысль Климентия в нашем переводе.
И аще би и мати, еднкъ тая жъ жена,
и презъ матерь бивает скорбь и гріху вина.
Познакомившись с Климентием, наверное потеряешь охоту говорить, что имел или мог иметь благотворное влияние на гражданский или семейный быт тот элемент, представителем которого является Климентий. Из статьи г. Кулиша о Котляревском мы выпишем несколько строк, могущих служить некоторым извинением прежней ошибки наших московских и петербургских писателей, не думавших, чтобы из стремления к малорусской литературе вышло нечто хорошее, видимое нами теперь. Природный талант, по словам г. Кулиша, был у Котляревского, но дурной вкус, которому он поддался, отразился на поколении малорусских писателей, воспитавшихся его перелицованною "Энеидою", "Наталкою Полтавкою" и "Москалем Чаривником".
Когда для этого молодого поколения (говорит г. Кулиш) наступила пора высказать свой взгляд на народ в свою очередь, оно в произведениях новых писателей своих не могло вполне отделаться от того, что можно назвать одним словом -- котляревщина. Комически карикатурное и идиллически сентиментальное -- эти две крайности произведений Котляревского -- сделались Сциллою и Харибдою для живописцев украинской жизни. На помощь одним явилось уразумение достоинства нашей простонародной жизни и поэзии, на помощь другим -- строгое изучение нашего прошедшего. Тем не менее котляревщина, с той или другой стороны, отражается до сих пор во многих, повидимому, совершенно независимых произведениях украинской словесности, не говоря уже о целой массе плохих стихов и прозы, появившихся в печати или не находящих для себя издателя.
Если г. Кулиш говорит, что в малорусской литературе часто и до сих пор отражается котляревщина, конечно, не нам против этого спорить. Но мы теперь видим в ней много и другого, уже не похожего на котляревщину, и зато теперь уже никто из нас не может отзываться о малорусской литературе без уважения и сочувствия, если не хочет заслужить названия невежды.
Статья г. Костомарова "О федеративном начале древней Руси" представляет общий очерк взгляда его на очень важный вопрос нашей древней истории: по какому принципу дробилась Русь на уделы и какими элементами восстановилось политическое единство нации. Г. Костомаров доказывает, что главным основанием распадения Руси на уделы было различие племен между русскими славянами; по всей вероятности, этой племенной разнице действительно принадлежало очень важное участие в раздроблении Руси, хотя, конечно, были и другие причины, например, влияние топографических условий, невозможность долго удерживать отдаленные края в покорности какому-нибудь центру при недостатке дорог и, наконец, свойственное всем младенчествующим народам неуменье удержаться от распадения на мелкие политические общества, хотя бы между некоторыми из этих обществ и не существовало никакой разницы ни в языке, ни в обычаях. Едва ли находилась племенная разница между Москвою и Тверью, распадение между которыми было так продолжительно и резко. Но какими бы причинами ни объяснялось удельное распадение, нас гораздо больше интересует взгляд г. Костомарова на причины, которым должны мы быть благодарны за наше нынешнее политическое единство. Первую из этих причин г. Костомаров разъясняет очень верно (приводим только главные мысли, выпуская подробности):