Что происхождение пришлых славян было между ними памятно и служило для них признаком единства, частию это достаточно видно из сказаний в начале наших летописей о прибытии славян с Дуная. И теперь самое название "Дунай" между другими общими признаками представляет что-то общее для русских племен: в песнях великорусских и малорусских имя "Дунай" остается одним из немногих общих, для тех и других заветных собственных имен. Без сомнения, в древние времена яснее, живее и общнее были воспоминания народов о приходе их предков с Дуная. Таким образом, пришельцы сознавали единство общего своего происхождения. Полянин мог враждовать с соседом своим древлянином, но помнил, что он одного с ним происхождения и пришел с одного места; вражда могла быть ожесточенною, но не могла потерять характера домашней; у врагов были одни и те же старые предания, песни, которые их сближали и указывали тем и другим на взаимное родство. Память об общих героях, прародителях, носилась над племенами дыханием поэзии. Как помнилось происхождение, это можно видеть из того, что славяне новгородские долго и долго имели тяготение к Киеву; это объясняется тем, что жители берегов Ильменя были ветвию полян: их наречие до сих пор показывает близость к южно-русскому.
Вместе с преданиями о происхождении соединяла славян и общность основ в их обычаях и нравах. Хотя каждое племя, как передают нам древние летописцы, и имело свои предания, свои обычаи, законы своих отцов, но в том, что принадлежало одному из племен в особенности, заключалось в главных чертах много такого, что составляло сущность жизненных начал другого племени. Все доказывает, что в древности славянские племена в основах своей духовной жизни имели одинакие верования, обычаи и религиозные обряды.
Еще знаменательнее этих остатков язычества, исчезавших вместе с христианством, общие славянам начала общественного строя. Вечевое начало было родное всем славянам и в том числе всем славянам русским. Повсюду, как коренное учреждение народное, является вече, народное сборище. Самое выражение вене есть название, общее всем славянам русским как в Киеве и на Волыни, так И в Ростове и Новгороде; во всех углах и краях Руси употребляют одно и то же название самого драгоценного и важнейшего явления народной самобытности. В любви к свободе славяне русские хранили заветное чувство всего своего племени, и что говорят о свободолюбии славян Прокопий, Маврикий и Лев Мудрый 8, то сохранялось долго у русских славян, несмотря на противодействующие обстоятельства. Вечевое устройство должно было действовать соединительно на русский народ. Уже одно общее имя веча у всех русско-славянских народов к этому располагало. Собрания народные соединяли людей часто разнородных, особенно тогда, когда на собрание сходились из нескольких городов. Вообще не было нигде строгих правил, запрещавших тому или другому участвовать в этих собраниях: мы, напротив, видим, что участвовали от мала до велика; перешедший из одного славянского города в другой видел такое же собрание, как и у себя, также без стесняющих правил, Больное, широкое, и входил в него легко. Все коренные обычаи, не только домашние и религиозные, но и общественные, по сходству начал своих должны были поддерживать сознание единства племени русско-славянского.
Несмотря на различие русских наречий, между ними существовало всегда столько сходства, сколько нужно было, чтоб каждый народец, говоривший тем или другим русским наречием, видел в другом единоплеменном, соседнем народце -- родственное себе по сравнению с другими народностями. Брожение и поселение между славянами иноплеменников столько же помогало сохранению между ними сознания о племенном единстве, сколько мешало фактическому соединению народов. Каждое славянское племя могло смотреть на другое как на отличное от него во многом и не сознавать сродства своего с ним только до тех пор, пока не знакомилось с таким народом" который равным образом чужд обоим. Тогда из сравнения являлось понятие о близости и возможность сознания единства. Мы имеем случай наблюдать это в наше время. Беликорусс-простолюдин не сознает родства своего с поляком, когда встречается с ним один на один, но сознание это сейчас пробуждается, как скоро случай приведет его сравнить поляка с немцем или татарином. Так в древности полянин, встречаясь с печенегом, должен был замечать, что с ним у него нет сходства в языке, а, напротив, есть с вятичем, и отсюда возникало сознание, что вятич ему родной. При ознакомлении с другими славянскими народами, например, с поляками или болгарами, неизбежно выставлялось пред глаза сравнительно большее сходство народов русского материка между собою, чем каждого из них с прочими славянами. В древности, как и теперь, существовали общие русским наречиям филологические признаки, которых не было или которые иначе сложились у других славян. Эти признаки сохранились в наших летописях сквозь церковно-книжную одежду и указывают на существование особенностей, отличавших говор всех русских наречий от других славянских. Таким образом, славянин какого бы то ни было русского народца видел в славянине другой, своей же ветви более родную для себя стихию, во-первых, по сравнению с неславянскими племенами, окружавшими славян, а во-вторых, и по сравнению с иными славянскими ветвями. Поляк для киевлянина должен был представляться более далеким, чем славянин новгородский. Строй языка и говор много содействуют образованию понятия о близости или отдаленности народных особенностей; чем ближе говор, чем роднее язык в чужом человеке, тем больше склонности считать этого человека в общительности с собою. С народностями совершается такая судьба, что большему или меньшему их сближению, от простого чувства народного сходства до положительных стремлений к слитию, способствует столкновение с таким единоплеменным народом, которого особенности равно одинаково близки и одинаково далеки и тем, и другим; как и соединению всего племени или племенной ветви, состоящей из многих народов, может способствовать столкновение с массою иноплеменников.
Как об одной части этих замечаний говорит сам г. Костомаров, так готовы были бы мы сказать обо всем выписанном нами отрывке, что не нужно, казалось, излагать подробно вещей, которые, повидимому, всем давно известны. У народа были в разных местностях разные оттенки обычаев и говора, но все эти разные оттенки были ничтожны перед подавляющею их массою общего и в языке, и в быте, и в понятиях, и в преданиях. Сознание народа о местных своих разветвлениях совершенно подавлялось сознанием своего национального единства: что ж удивительного, если раздробление такого народа не могло быть ничем иным, как явлением, вынужденным от внешних обстоятельств, явлением, противным натуре народа, которая влекла все части к соединению и привлекла их к единству, как только население размножилось настолько, что между разными частями уже не осталось непроходимых пустынь, и вымерли в европейском климате дикие силы азиатских орд, долго не дававших народу опомниться вечными тревогами своих вторжений? Одну сторону этого дела мы можем видеть теперь в Австралии. Поселились несколько англичан в юго-западном углу материка и назвали свою землю "Западной Австралией", или нет, лучше послушаем подлинные слова летописца: "и седоша агляне по реце Блаквуд, и прозвашася запад-но-австралийцы; и друзии агляне седоша по реце Мурай, и прозвашася южно-австралийцы; и потечеть река Мурай в море По-нетьское южное жерлом, и по тому морю итти даже до Рима, а вытечеть та река с гор Синих, и за горами теми седоша друзии агляне и прозвашася викторийцы; а пойдут те горы Синие к полунощи, и на полунощи язык нем, заклепан в горах Александром Македоньскым, и секут гору, хотяще высечися; а тому языку нему приседят друзии агляне иже седоша к полунощи и к морю въсточному, и прозвашася ти агляне ново-южно-уэльсцы". Вот и живут теперь эти четыре части Австралийской земли -- Западная Австралия, Южная Австралия, Виктория, Новый Южный Уэльс -- каждая особо от других, и нет между ними единства, и наверное уже есть какая-нибудь разница теперь в некоторых вещах между этими четырьмя отделами "аглян": погибло единство английской нации на южном материке! Оно, быть может, и не погибло; но, воля ваша, как же этим четырем частям составлять одно целое, когда каждая из них отделена от остальных пустынями, и проехать из одной в другую можно только, по "Слову о Полку Игореве", "неготовами дорогами"? Что же вы думаете, разве век так останется? Наверное нет; когда население размножится, когда уменьшится пространство пустынь, отделяющих одно общество австралийских "аглян" от другого, из этих обществ наверное образуется одно политическое целое, и в чем надобно будет тогда искать причину единства? Просто-напросто в единстве национальности.
Это, как мы сказали, служит подобием одной стороны нашего русского дела. Другую сторону его можно видеть в судьбе Италии. Немцы, испанцы, французы беспрестанно вторгались в эту страну, терзали ее, довели народ до какого-то онемения от беспрестанных насилии и опасении,-- и вот Италия бог знает сколько веков оставалась раздроблена. Почему же это оставалась? Просто потому, что не допускали единства иноземные хищники. Что же теперь? Австрийцы стали слабеть, притом же французам понадобилось побить австрийцев; народ получил некоторую возможность двигаться по своей воле -- и сдвинулся в одно9. Точь-в-точь как у нас: сарайские татары (это, положим, австрийцы) стали слабеть: а тут Тамерлану вздумалось взять да и разбить на голову Тохтамыша, а самому Тамерлану обстоятельства помешали итти дальше Ельца, заставили его вернуть свои полчища назад; а сарайским татарам, побитым от него, не удалось уже войти в прежнюю силу; вот русский народ получил некоторую свободу движений и тоже сдвинулся в одно, по крайней мере, одна половина его сдвинулась -- великороссы; другая половина получила возможность сдвинуться несколько раньше по другим подобным же обстоятельствам: стал ходить какой-то Гедимин и бить направо и налево тех, кто мешал природному влечению южно-руссов к единству,-- они тоже могли теперь двигаться несколько по своей воле и тоже сдвинулись в одно. В ком же или в чем же тут сдвигавший части элемент? В народности, и больше ни в чем; в самом русском народе и больше ни в ком. А если уж непременно вы хотите отыскать себе еще какой-нибудь предмет признательности за ваше нынешнее единство, то вы, великоруссы, провозглашайте, что сосудом, в котором отлилась и из которого излилась идея вашего единства, был Тамерлан, восхваляйте его! Я полагаю, что Тамерлан был проникнут высокою государственною идеею русского единства, что в ней ключ к его изумительной деятельности. О, великий Тамерлан! О, благодетель земли русской! Много ты пролил невинной крови, много высоких пирамид сложил ты из отрубленных голов, смазанных известкой! Глупые немцы и легкомысленные французы выражаются о тебе в самых дурных словах. Но они не поняли тебя! Тебя может оценить только облагодетельствованное тобою русское племя. Впрочем, мы выразились не совсем точно: ближайшим образом Тамерлан принадлежит истории только великорусского единства: а кого же бы нам поблагодарить за малорусское? Право, не скоро можно найти; Гедимина и Витольда с их дикими литовцами никак нельзя: по высокости своих стремлений они, пожалуй, заслуживают полной похвалы; но слишком слабы, слишком ничтожны были эти литовцы. А впрочем, дайте нам только срок, мы подумаем и придумаем, кого следует благодарить малороссам.
Шутки в сторону. Народ проникнут сознанием единства, чего же вам еще искать других причин возникновению единства? Справедливо говорит г. Костомаров, что не стойло бы и говорить об этом, если бы с нашими историками не произошел по какому-то странному случаю такой неправдоподобный анекдот, что они "слона-то и не заметили". Подите вот, какие казусы иногда бывают. Ищешь причин, почему же это один народ оказывается одним народом, да и не сообразишь, что один он, собственно, потому, что один. А как не сообразишь этого неважного обстоятельства, то уж каких объяснений не подберешь и каких великих деятелей не отыщешь и каких благотворных элементов не откроешь!
Оно так, мало ли что соприкасается каждому великому феномену, обнимающему собою громадное пространство и сотни лет. Возьмите хоть ту же Волгу, о которой мы говорили. Почему Волга такая большая река и так много в ней воды? Вы скажете: "оттого что стекается в это русло вода громадного бассейна". А я скажу: нет, с моей кухни (дом у меня стоит на Волге) льют помои в Волгу, вот от этого и прибавляется в ней вода. Совершенная правда во-первых, и самый факт бесспорен: у нас, точно, есть привычка, что всякой дряни дают валиться и стекать в реку; а во-вторых, можно доказать математически, что от каждого ушата помоев, стекающего в реку, увеличивается количество воды в реке.
Создатель, какая длинная вышла статья! а мы было еще хотели поговорить об элементах, содействовавших развитию нашего единства. Что делать, не осталось у нас места на это. Скажем же, что они могли, пожалуй, иметь свою долю влияния, но доля эта совершенно ничтожна, ничтожней мухи перед слоном по сравнению с силою, какую имело то обстоятельство, что от Вятки до Рязани жил один и тот же народ, всегда глубоко сознававший свое народное единство/
Еще одна заметка, самая краткая. Польша была также раздроблена на множество уделов. Какая же сила слила их в одну польскую Речь Посполитую? Кажется, сходное с нашим обстоятельство только одно тут было: польская земля была населена людьми одного племени и русская земля тоже людьми одного племени. Все остальные влияния были совершенно различны. Из этого, кажется, можно видеть, что все эти различные влияния ни в Польше, ни у нас не могут считаться причинами единства, одинаково возникшего и у нас, и в Польше.