Берем мысль: "человек ест пищу". При слове "человек" у вас возникает очень многосложное представление, и какую бы из очень многочисленных подробностей его ни захотели обозначить словом, это слово возбуждает в вас представление очень многосложное; и с каждой из подробностей этого представления повторится то же при обозначении ее словом, и эта градация, в которой каждая следующая степень далеко превосходит числом представлений ту степень, из которой возникает, имеет неопределимо громадное количество степеней. -- Ясно ли? Нет еще? -- поясню.
Мы начали нашу фразу словом "человек"; попробуем уяснить представление, вызываемое этим словом у самого невежественного человека, имеющего наименьший возможный для людей нашей европейской нации запас представлений. Пусть это будет восьмилетний ребенок в самой глухой и крошечной деревушке, ребенок, не видывавший никаких людей, кроме малочисленных жителей его деревушки, не видывавший ни книги, ни бумаги. При слове "человек" проносится в его воображении несколько знакомых ему лиц; положим не больше пяти, хоть наверное он видывал и помнит гораздо большее число людей; о каждом лице он знает кое-что; сообразите, каково будет число представлений, вызываемых в нем этими лицами. Для примера остановимся на представлении его о матери. Она женщина; она одета в какое-нибудь платье; она утром ныне делала вот что, говорила вот что; каждая подробность о ее одежде, словах и поступках вызывает новые ряды представлений... Ни конца, ни счета нет представлениям. Сколько времени надобно будет говорить, чтобы исчерпать речью все содержание представлений, возбуждаемых в нем словом "человек"? -- А у людей, читающих книги и даже, как мы с вами, пишущих статьи, запас представлений гораздо больше, чем у этого ребенка. Что же будет с нами, если мы, произнося слово "человек", будем считать надобным исчерпать нашею речью все содержание представлений, которыми определяется у нас представление о человеке? Если бы вы в настоящую минуту сели бы писать и писали без отдыха по 18 часов в сутки, отдавая только 6 на сон и на поддержание сил приниманием пищи, и если бы вы прожили сто лет, занимаясь этим трудом, вы не дописали бы до середины этот ряд представлений, которые соединены у вас с словом "человек". -- Ясно ли? И если ясно, то верно ли, сообразно ли с результатами вашего житейского и книжного знания? Или воображается вам, что я говорю "ошибочно"? -- Если воображается, то знайте, что вам надобно получше нынешнего ознакомиться с логикой, прежде чем судить о подобных вопросах.
Но я предположу, что все, сказанное мною о возникновении бесконечного ряда представлений при каждом произносимом нами существительном, прилагательном или глаголе и при многих словах других частей речи, вы нашли правильным, не заключающим в себе "ошибок". Если так, то вы теперь знаете, почему логика требует, чтобы не вводили в нашу речь подробностей, не требуемых предметом нашей речи и потому излишних. К разряду подробностей излишних принадлежат между прочим все те, которые и без выражения их речью будут подразумеваться при наших словах каждым слушающим или читающим наши слова. Это правило логики должно быть соблюдаемо и в философских трактатах, как во всяких других книгах или статьях, и по мере сил соблюдает его каждый, пишущий философские трактаты, подобно всякому другому писателю. Вы сами почти непрерывно соблюдаете его в вашей статье, и если иной раз проскользает в нее излишняя подробность, то вы быстро сдерживаете это излишнее отступление и возвращаетесь к предмету речи. Иначе вы не в состоянии были бы написать никакой статьи. Так ли?
Предполагаю, что вы согласен. И когда так, то мы можем перейти к рассмотрению, сделал ли я ошибку, написав: "вредное -- вредно"? Всякий здравомыслящий человек понимает, что когда говорится: "вредное -- вредно", то говорится: "вредное тому существу, которому (или тем существам, которым) вредит это вредное". Потому словами: "вредное -- вредно" вполне выражена та мысль, которую выражают они и на житейском языке, и во всяких ученых книгах, и в моей статье. Исчерпывается ли этой мыслью весь запас человеческих знаний? -- Нет: есть бесчисленное количество других мыслей, и в сумме их находится хотя несравненно меньшее, но все же превышающее своей многочисленностью всякую возможность перечисления количество мыслей, тоже совершенно справедливых. Вот для примера некоторые: земля -- планета; Ньютон был англичанин; Англия -- южная часть острова, северную половину которого образует Шотландия,
ПРИМЕЧАНИЯ
Публикуется впервые. Эта неоконченная статья Чернышевского была писана под его диктовку К. М. Федоровым и, судя по многочисленным опискам, не подвергалась авторской правке.
Рукопись хранится в ЦГЛА (Ne 384).
В период, когда голоса прогрессивных биологов -- Тимирязева, Сеченова и других -- заглушались громкими воплями многочисленных антидарвинистов, Чернышевский выступил со статьей "Происхождение теории благотворности борьбы за жизнь". В этой статье Чернышевский камня на камне не оставил от попыток реакционеров извратить материалистическую сущность дарвинизма.
Статья Чернышевского вызвала переполох в реакционном лагере. Реакционеры яростно обрушились на работу Чернышевского, клеветнически заявляя, что она противоречит "истинам науки". В "Русском богатстве", 1888, No 12, была помещена реакционная статья Л. (Л. Е. Оболенского) "К истории дарвинизма. По поводу возражений одного русского критика". Во второй книжке того же журнала за 1889 г. появилась развязная статья некоего "Натуралиста". В "Волжском вестнике", 1888, No 256 от 12 декабря, были напечатаны "Журнальные наброски (Обзор журналов за сентябрь 1888 г.) А. П-вой" (Подосенковой), направленные против статьи Чернышевского.
Продолжая полемику, Чернышевский в начале 1889 г. написал статью "Ответ критику статьи "Происхождение теории благотворности борьбы за жизнь", в которой он, не останавливаясь на статьях своих оппонентов, выступал вообще против антидарвинистов, во главе с Данилевским нападавших на корифеев русского материалистического естествознания Тимирязева, Сеченова, Мечникова.