Я, впрочем, полагаю, что это прибавление и действительно не было нужным для 'большинства читавших мою статью. Вероятно, вы согласитесь, что действительно так. Но все-таки непростительную ошибку сделал я, не прибавив ту маленькую строку курсивного шрифта. Я оставил этим без удовлетворения то меньшинство, которому необходимо читать перед словом Петербург или Москва слово город, чтобы понимать, какой это предмет Петербург или Москва: река, озеро, зверь, или абстрактное понятие, или что-нибудь другое.

Есть люди, презирающие это меньшинство. Мы с вами, я надеюсь, не принадлежим к числу их. Вероятно, мы оба знаем, что почти все люди, составляющие его, добры и честны, не обижают никого, а только сами терпят обиды от людей менее простодушных и честных. Я уважаю таких людей; надеюсь, уважаете и вы. Почему же я оставил без удовлетворения надобность этого малочисленного, но по своим нравственным качествам почтенного меньшинства? Это было опять делом, которого нельзя назвать дурным в нравственном отношении. В старину значительную часть публики составляли люди, к которым попадали журналы только случайным образом. Человек, не имеющий денег, чтобы выписывать журнал, видит у своего знакомого книжку его, выпрашивает и читает. Когда и какую книжку этого журнала приведется ему иметь после того в руках, он не знает. Когда в книжке, попавшейся ему, он видит: "статья первая" или "продолжение будет",-- это больно ему, потому что он не имеет уверенности получить для прочтения следующие книжки журнала. Уважаете ли вы ту часть публики, которую составляют такие читатели журналов? -- Я во всяком случае уважаю, каково бы ни было ваше мнение: может ли не уважать ее редакция журнала, имеющая верное понятие о составе публики и о том, каково участие той или другой части публики в составлении хорошей или дурной репутации журнала? -- Не может, потому что эти случайные читатели -- та часть публики, <которая> создает или уничтожает репутацию журнала. Это страстные любители чтения; они спорят; они доказывают или опровергают большинству публики, как должно думать о журнале.

Вот из уважения к ним я дал вступлению в мой трактат такую форму, что оно составляет особую статью. Для этого достаточно было вычеркнуть в двух-трех местах по нескольку слов, образующих так называемое переходное предложение, вроде: "как мы будем говорить об этом подробнее впоследствии", или "как мы увидим в одной из последующих глав"...

Но достаточно о том, отчего произошли мои непростительные ошибки. Займусь исправлением некоторых из них.

Высказав ваше доброе расположение ко мне сочувственными словами о тех качествах .моей статьи, которые кажутся хорошими, вы говорите:

"Почтенный автор начинает свою статью вопросом: "вредно или полезно вредное?" Ответ для всякого ясен: вредное, конечно, вредно и полезным никогда быть не может. Но так рассуждать нельзя".

Я скажу вам на это, что так рассуждать должно по требованиям здравого смысла, излагаемым в хороших учебниках логики, и по тем правилам речи, какие приняты в хороших философских трактатах всех школ -- от скептической и крайней идеалистической до той, которую я для удобства 'беседы назову антропологической; рассуждать иначе можно, но, рассуждая иначе, человек наговорит путаницы. Вам кажется, что я "сделал ошибку", и вы объясняете, в чем, по вашему мнению, состоит она. Вашим объяснением мы с вами займемся после, а сначала я соглашусь с вами, что я сделал ошибку, и объясню вам, в чем состоит она.

Я не хотел предвидеть, что кому-нибудь вздумается переносить в область метафизических рассуждений слова: "вредное -- вредно", употребленные мною в том простом смысле, какой имеет это выражение на житейском языке и на языке (зачеркнуто: положительных наук, занимающихся фактами, например, естествознания и) естественных наук. Если б я предвидел это, то сделал бы оговорку, что прошу понимать <мои слова> в простом их смысле и судить о них по обыкновенным правилам здравого смысла. Не сделав этой оговорки, я ввел вас в ошибку; вводящий другого в ошибку сам виноват перед ним или в злонамеренности, или в непреднамеренной ошибке перед ним. Итак я виноват перед вами, прошу извинения и, чтобы получить его, заглажу свою вину перед вами: выведу вас из ошибки.

Вам угодно рассуждать о том, правильно ли с философской точки зрения выражение: "вредное -- вредно". Оно правильно и с этой точки зрения. Вы находите в нем неправильность с этой точки зрения потому, что вам неизвестно одно из коренных правил философского языка. Разъясню вам его.

Когда мы говорим: "хорошая пища хорошо переваривается желудком", то не делаем ли мы ошибки, опуская определение, чей это здоровый желудок, хорошо переваривающий хорошую пищу, не высказывая положительным образом, что мы думаем при этом о желудке именно того человека, который пережевал пищу, проглотил ее и в желудок которого опустилась она по пищеприемному каналу? -- Нет, мы не делаем ошибки, опуская это определение, потому что оно само собою подразумевается слушающим нас, пока он мыслит как человек в здравом уме. Согласны ли вы со мной? Быть может, еще нет? -- Продолжим объяснение. -- Если кто-нибудь в обществе ученых ли, не ученых ли скажет: "пища, съеденная Иваном, переваривается желудком Ивана, а не чьим-нибудь иным,-- например, не желудком Петра, или Марии, или белого медведя, сидящего на ледяной глыбе близ Шпицбергена",-- какое впечатление произведут эти слова на общество слушающих их? Веселые люди рассмеются; обидчивые люди скажут: "ты принимаешь нас за дураков, то знай, приятель: умны мы или нет, но ты, приятель, осел". Логика говорит, что насмешка веселых и досада обидчивых будут в этом случае справедливы, потому что не следует обременять речь подробностями, которые всякому человеку в здравом рассудке ясны сами собою; но почему логика требует устранения из речи этих излишних подробностей? -- Потому, что если мы будем наполнять речь всем, что должно быть подразумеваемо, то мы не будем в состоянии договорить ни одной мысли до конца, хотя бы говорили безумолку целый год. -- Ясно ли? -- Судя по размеру вашего знакомства с правилами логики, я должен думать, что не ясно,-- потому поясню.