"В доме г. Сальватори убиты два служителя.
"Привожу только немногие факты. Не могу упомянуть об одном совершенно оригинальном.
"Между разными монастырями существует вражда. Доминиканские монахи, помогавшие солдатам войти в город, обратили их ярость на монастырь св. Петра, который называли пристанищем маццинистов. Солдаты убили одного из монахов и ранили несколько других".
[Само собою разумеется, что всеми наивными людьми, никак не понимающими условий и натуры реакций, овладело страшное негодование при таких известиях. Но папское правительство, послав свое благословение храбрым победителям Перуджии (защитники которой, как мы видели, имели только 80 ружей) и наградив генеральским чином их командира, очень основательно объявило в "Римской газете", что очень глупо поступают люди, удивляющиеся совершившимся в Перуджии фактам, как чему-то необыкновенному, что, напротив, иначе никогда не бывает и не может быть. Мы не судим о том, до какой степени хорошо или дурно резать девушек, детей и больных женщин, но должны признаться, что папское правительство понимает характер своего положения и неизбежные способы своего действия гораздо вернее, нежели те наивные люди, которые удивляются перуджианским событиям и в своем простодушии даже требуют, чтобы подобных вещей не совершалось. Напротив, мы совершенно убеждены, что "иначе не бывает и быть не может" и что участь, постигнувшая Перуджию, служит только указанием на судьбу всех остальных восстававших против законного правительства городов в Тоскане, Парме, Модене и легатствах.
Неужели же в самом деле невозможно избежать подобной судьбы итальянским патриотам?-- спросит иной простодушный человек. Теперь -- нет, невозможно, потому что дело уже кончено, судьба их была решена с той минуты, как итальянские либералы, вместо того чтобы искать единственной верной опоры себе в массе своих соотечественников, предали себя во власть иноземному реакционному союзнику. Но они, если захотят, могут извлечь из нынешних событий урок, воспользовавшись которым могут предохранить себя от неудач на следующее время. Наш вывод, само собою разумеется, относится только к итальянцам и ни к кому другому11. Вот он:
Либералы (разумеется, в Италии) бессильны против реакционеров, если остаются с одними своими силами, потому что либерализм понятен только образованным людям, стало быть, имеет своими приверженцами только горсть людей по сравнению с массою населения. Эта масса имеет стремления, в сущности одинаковые с желаниями последовательных либералов, у которых либерализм состоит не в одних словах, а в стремлении к важным реформам, и которые могут сообразить, чего хотят, а не повторяют пустые звонкие фразы без понятий в их смысле. Но то, чего хочет масса, гораздо обширнее реформ, которыми могли бы удовлетвориться сами по себе образованные сословия (просим не забывать, что мы говорим собственно только об Италии). Масса хочет коренных изменений в своем материальном быте. Обыкновенно либералы забывают об этой потребности (модерантисты забывают всегда или если помнят, то враждебны ей: революционеры очень часто также упускают из виду материальную сторону вопроса, слишком занимаясь идеальною или политическою стороною), и потому масса остается холодна к ним и продолжает по своей апатии давать реакционерам средства к подавлению либералов (в Италии). Итак, раз навсегда либералы должны рассудить: в состоянии ли они сочувствовать потребностям массы, принять эти потребности в свою программу без всяких оговорок и ограничений, в той самой форме, в какой может удовлетвориться переменами масса. Если нет, если потребности массы (в Италии -- коренное изменение отношений труда к капиталу и в особенности поземельных отношений) кажутся либералам несправедливыми или неудобоудовлетворяемыми, то пусть либералы сидят тихо и молча, потому что без возбуждения энтузиазма к движению в массе движение не может кончиться ничем иным, кроме гибели либералов от торжествующей и мстительной реакции (в Италии, само собою разумеется).]
Дела Центральной Италии.-- Реформы в Австрии.-- Движение в пользу единства Германии.
12 сентября.
Два месяца тому назад значение трактата, заключенного в Виллафранке, казалось ясно для всех. С первого же взгляда на условия, принятые победоносным императором французов от побежденного австрийского императора {Теперь известно, что император французов не только предложил первый императору австрийскому заключить мир, но и простер свою снисходительность до того, что согласился принять те условия мира, которые были составлены австрийцами, нимало не оскорбившись тем, что они два раза отвергали условия, предлагавшиеся им от него.}, каждый видел, что целью императора французов было явиться милостивым покровителем Австрии, спасителем ее от разрушителей, в добычу которым он мог предать ее, -- каждый видел, что своею великодушною готовностью на мир, слишком выгодный для Австрии, он хотел приобрести себе дружбу этой державы, чтобы в дальнейших своих политических действиях опираться на тесный союз с нею. Это казалось ясно для всех. Но вот теперь многие возвращаются к мнению, совершенно было исчезнувшему из всех умов в первые дни после Виллафранкского мира, -- к мнению, что целью войны со стороны императора французов не было простое желание заставить Австрию смириться перед его могуществом и быть послушною союзницею его. Многим из людей, думавших некогда, что война начата им для приобретения независимости итальянцам, снова представляется теперь, что Наполеон III действительно хотел и хочет быть покровителем итальянской независимости. Это новое колебание общественного мнения произведено неожиданным развитием дел в Центральной Италии. Оптимисты уверены теперь, что Тоскана, Модена и Парма успеют осуществить свое желание присоединиться к Пьемонту; они надеются даже, что подобное присоединение будет дозволено и римским легатствам, и таким образом возникнет в Северной Италии довольно могущественное государство, которое, имея около 14.000.000 жителей, в состоянии будет служить самостоятельным и прочным оплотом Италии от иноземного господства. Не сомневаясь в таком исходе дела, оптимисты предполагают, что он не чужд намерениям императора французов, который, по их мнению, предвидел его при заключении Виллафранкского мира, содействовал потом под рукою развитию национального движения в Центральной Италии и, когда будет нужно, объявит себя защитником желаний Тосканы, Модены, Пармы и римских легатств против всякого вмешательства Австрии и каких бы то ни было других держав, не столь расположенных к упрочению итальянской независимости, как он, ее великодушный основатель.
Не находя до сих пор, что запутанные отношения, от которых зависит решение вопроса о судьбе Центральной Италии, достигли такого развития, чтобы можно было с достоверностью предвидеть исход дела, мы не отваживаемся утверждать, чтобы надежды оптимистов были основательны, и не беремся, подобно этим благородным людям, столько раз уже обманывавшимся, предсказывать будущее прекрасное и радостное. Мы решительно еще не знаем, чем кончится дело, и ограничимся пока только изложением фактов, не делая предвещаний о том, к чему приведут они. Но уже и теперь мы имеем доказательства тому, что некоторые из гипотез, внушающих светлые надежды оптимистам, совершенно неосновательны.