Во-первых, они полагают, что при заключении Виллафранкского мира император французов предвидел тот оборот, какой приняли теперь дела в Тоскане, Модене, Парме и легатствах. Такое мнение может основываться только на незнакомстве с положением этих стран около времени, когда был заключен мир. Было бы слишком долго припоминать историю движения во всех этих четырех областях до начала июля, и довольно будет обратить внимание читателя только на состояние, какое представляли тогда легатства и Тоскана: Модена и Парма так незначительны сами по себе, что ход дел в них совершенно зависел от опоры, какую могли находить они в легатствах и Тоскане.
Тоскана в конце апреля восстала с мыслью о едином итальянском государстве, в жертву которому хотела принести свою самостоятельность. Но с первого же раза Кавур принужден был отвергнуть ее просьбу о присоединении к Пьемонту; это поколебало в тосканцах мысль о том, что союзник, господствовавший над сардинскою политикою, дозволит Сардинии и Тоскане слиться в одно государство. Энтузиазм охладел с ослаблением надежды, и в Тоскане стал быстро воскресать партикуляризм, на время умолкавший перед порывом патриотизма. Многие обстоятельства, произведенные влиянием французской политики, содействовали оживлению этого старинного стремления сохранить свою самостоятельность. Укажем только на присылку в Тоскану принца Наполеона: его появление было принято за предвестие намерения превратить западную часть Центральной Италии в отдельное королевство; укажем также на то, что правительственная власть над Тосканою была передана людям, оказавшимся представителями партикуляризма. Таким образом, в конце июня, около времени Сольферинекой битвы, партия национального единства, желавшая присоединения к Пьемонту, была в Тоскане и устранена от влияния на дела, и убита духом. Надобно прибавить, что временное правительство отличалось отсутствием всякой энергии, не принимало никаких мер для образования силы, на которую могло бы опереться, если бы вздумало противиться иностранному влиянию, и даже допустило уже существовавшим войскам терять всякую энергию от праздности и распущенности. Тосканская армия расслабела, деморализировалась. Мало того: временное правительство даже отдало все свое войско в руки французов, которые увели его далеко за границы Тосканы. Обо всем этом мы подробно говорили много раз. Таким образом, во время заключения Виллафранкского мира Тоскана казалась доведенною до того, что не могла энергически потребовать присоединения к Пьемонту; напротив, казалось, что она очень рада будет сохранить свою отдельность, а во всяком случае, она была совершенно лишена всяких сил к сопротивлению иностранным приказаниям, оставшись решительно без всякого войска и имея такое правительство, которое лишено было способности к энергическим мерам. Каждый, знавший тогдашнее положение Тосканы, был уверен, что она безмолвно покорится судьбе, какая будет ей предписана волею других.
Еще меньше можно было рассчитывать на силу национальных стремлений в легатствах. Восстание там только еще начиналось; в начале июля оно еще лишено было всякого единства, всякой организации, представлялось только оядом слабых попыток, лишенных прочной связи между собою. Войск эти города решительно не имели тогда никаких. Пример Перуджии, которая не имела для своей защиты ни одного солдата и защитники которой нашли только 80 ружей для борьбы против папских наемников, -- пример Перуджии слишком хорошо показывал, как велика сила сопротивления, которой располагали легагства в начале июля.
Словом сказать, вся Центральная Италия при заключении Виллафранкского мира представлялась страною, совершенно лишенною всяких залогов энергического сопротивления чужим предписаниям. В одних областях ее восстание еще не имело времени организироваться, в других -- было уже расслаблено влиянием политики, поддерживавшей партикуляризм и мешавшей развитию надежд на присоединение к Пьемонту. Нечего и говорить о том, что четыре области, которые по виллафранкским условиям должны были возвратиться к повиновению прежним правительствам, не успели еще установить никакой связи между собою: Парма, Модена, Тоскана, легатства -- каждое из этих владения оставалось предоставлено только собственным силам, не находилось еще ни в каком союзе с другими.
После этого человек положительный, каков император французов, мог ли ожидать, чтобы области Центральной Италии выказали какую-нибудь самостоятельность, лишившись всякой посторонней опоры? Нет, он ожидал, что они, слишком хорошо сознавая свое бессилие, спокойно примут ту участь, которая была подготовлена для них Виллафранкским миром. Действительно, упрямство их представлялось безумством, невозможностью; нельзя было не ожидать, что низвергнутые правительства восстановятся без всякого затруднения. Самая форма, в которой выражено было согласие императора французов на это желание императора австрийского при составлении Виллафранкского трактата, свидетельствует об убеждении в легкости дела: трактат просто говорил: "великий герцог Тосканский и герцог Моденский возвращаются в свои владения", -- тогда не считали нужным и определять средств, которыми должно быть произведено их возвращение: казалось, что оно совершится само собою, одною силою словесного распоряжения со стороны Франции и Австрии.
И положение дел в инсурректировавших странах, и легкость, с какою предполагали примиряющиеся императоры восстановить низвергнутые правительства, свидетельствуют об ошибочности той гипотезы оптимистов, по которой представляется, будто бы император французов при заключении виллафранкских условий предусматривал оборот, какой приняли после того дела Центральной Италии. После этого сама собою должна оказываться лишенною всякого основания и та гипотеза, по которой он будто бы хотел тогда быть защитником этих земель от иноземного вмешательства: Виллафранкский договор своим молчанием об этом вопросе слишком ясно показывает, что в то время об нем и не думали; казалось достаточным, что император французов повелевал инсурректировавшим областям возвратиться к повиновению: Тоскана, Модена, Парма были окружены французскими войсками; войска эти должны были проходить через них для своего возвращения во Францию; несколько дивизий должны были остановиться в них на довольно долгое время. Эти распоряжения, слишком хорошо показывавшие инсургентам необходимость исполнить волю могущественного союзника, считались очень достаточными залогами беспрекословного восстановления низвергнутых провинций.
Мы излагаем факты, из которых с положительною достоверностью можно заключать о намерениях, какие имел император французов относительно Центральной Италии при заключении Виллафранкского мира, -- можно видеть, что он не хотел тогда коварствовать относительно австрийского своего союзника, напротив, поступал с ним искренно и давал ему обещания добросовестно, имея в виду не обманывать его фальшивыми обязательствами, а действительно приобресть солидные права на его дружбу исполнением его желаний. Факты очевидно доказывают это; но есть доказательство, еще более прямое, это -- собственное свидетельство императора французов, данное при таких обстоятельствах, которые отнимают всякую возможность заподозривать его искренность. Через два месяца по заключении Виллафранкского мира, когда стало очевидно, что без иноземного вооруженного вмешательства низвергнутые правительства Центральной Италии не могут быть восстановлены, когда итальянские и французские либералы стали утверждать, что император французов предвидел это и обманул Австрию, когда они, в своем либеральном увлечении забывая о правилах политической добросовестности, стали превозносить его за этот предполагаемый маккиавеллизм, -- император французов торжественно отверг их похвалы и подробно объяснил, что поступал с Австриею искренно, как следует истинному другу. Статья об этом предмете, присланная лично им самим в "Монитёр" (9 сентября н. ст.), не оставляет никакой возможности сомневаться в искренности его согласия на восстановление низвергнутых правительств при заключении Виллафранкского договора. Во-первых, как мы сказали, она отвергает похвалы, которыми его превозносили неосновательные люди, и, конечно, ничто, кроме потребности высказать истину, не могло бы заставить императора французов отказаться от славного ореола изумительной предусмотрительности и гениальной дипломатической ловкости, которым его начали было снова окружать либералы. Во-вторых, самое содержание торжественного объяснения своих тогдашних намерений, им обнародованное теперь, носит на себе печать внутренней несомненной достоверности: все в этом объяснении так естественно, так сообразно с известными публике фактами, что не видеть безусловной правдивости его может разве тот, кто не следил за подробностями событий, ознаменовавших собою заключение виллафранкских условий. Мы приведем вполне этот драгоценный документ, являющийся в наших глазах прекраснейшим примером редкой в дипломатических актах правдивости. Читатель, следивший за нашими прежними статьями, сам увидит, как прекрасно подтверждаются уверения императора Наполеона всеми фактами, какие сообщали мы прежде. Просим только читателя не забывать, что мы хвалим статью "Монитёра" собственно как изложение мыслей императора французов, а не как исторический рассказ о внешних фактах. Читатель знает, что на факты можно смотреть с различных точек зрения, и мы теперь говорим не о том, справедлива ли была точка зрения, с которой смотрел на них император французов, а только о том, что его точка зрения изложена в этой статье с чрезвычайною искренностью. Мы пользуемся, с немногими исправлениями, переводом, который представлен "С.-Петербургскими ведомостями".
"Когда факты говорят сами за себя, то с первого взгляда кажется бесполезным объяснять их. Однако, если страсть или интрига искажают самые простые вещи, то бывает необходимо восстановить их характер, для того чтобы каждый мог с знанием дела оценить ход событий".
Уже это вступление предвещает, что хитросплетенные гипотезы либеральных оптимистов лишены всякого основания: "страсть или интрига искажают самые простые вещи" -- итак, образ действий императора французов может быть верно объяснен только самым простым образом; а простейшее объяснение уже известно нашим читателям: императору Наполеону справедливо казалось, что дружба с Австриею более соответствует его политическим принципам и гораздо выгоднее для него, нежели дружба с графом Кавуром и тому подобными либералами, с мечтателями и революционерами; потому он заключил Виллафранкский мир, чтобы избавиться от союза с опасными либеральными принципами и приобресть дружбу государства, политические потребности которого сходны с его собственными.
"В минувшем июле, когда франко-сардинская и австрийская армии стояли одна против другой между Аддидже и Минчио, вероятности успеха были с обеих сторон почти равны; ибо если на стороне франко-сардинской армии было нравственное влияние достигнутых успехов, то австрийская армия была сильнее в числительном отношении и опиралась не только на страшные крепости, но и на всю Германию, готовую по первому сигналу принять ее сторону. В случае, если б такое предположение осуществилось, император Наполеон был бы вынужден отозвать войска свои с берегов Аддидже и направить их к Рейну, а тогда итальянское дело, ради которого была предпринята война, если не погибло бы, то, по крайней мере, подверглось бы большой опасности".