В маленьком городке или селе Гарперс-Ферри, лежащем в одном из невольнических штатов, близ границы между свободными и невольничьими штатами, явилось несколько человек аболиционистов; они врасплох овладели арсеналом, находящимся тут, и стали провозглашать освобождение негров. Через несколько часов пришла милиция из соседних невольничьих городов, аболиционисты не положили перед нею оружия, милиция стала усмирять их силою, они отчаянно оборонялись, большая часть их была убита на месте, остальные переранены, взяты в плен и преданы суду, который, конечно, приговорит их к смерти "за убийство", если не за восстание. По своему размеру случай этот вовсе не важен; но он очень многозначителен, как первый в своем роде. До сих пор наступательным образом действовала партия защитников невольничества; аболиционисты, действуя словом, фактически держались в оборонительном положении. Теперь, как видим, их энтузиазм так раздражен постоянными обидами от защитников рабства и уверенность в своих силах так возросла у них, что являются стремления действовать наступательно. Первая попытка была неудачна, как почти всегда бывают первые попытки; ближайшим следствием ее будет усиление партии защитников рабства всеми робкими людьми, боящимися крутых мер. Но без всякого сомнения, борьба станет постепенно принимать новый характер и аболиционисты через несколько времени отомстят за первых своих мучеников, Брауна, предводителя горсти людей, геройски сражавшихся в Гарперс-Ферри, и его неустрашимых товарищей. Северные и западные штаты будут постепенно проникаться мыслью о постыдности давать в обиду своих политических друзей, и границы рабства, до сих пор расширявшиеся, начнут стесняться под напором свободных людей севера и запада. Мы приводим здесь отрывок из помещенного в Times'e письма о личности Брауна, предводителя первых мучеников за дело негров в Соединенных Штатах, а в приложении помещаем извлечение из устава общества, которое предполагал учредить Браун. Устав этот был найден в числе бумаг, найденных у него. Неукротимая энергия и глубокое, строгое нравственное чувство придают этому уставу чрезвычайную оригинальность. Он интересен для знакомства с понятиями людей, составляющих крайнюю аболиционистскую партию. Вот письмо о личности Брауна:
"Браун, известный в Соединенных Штатах под именем старика капитана Брауна, жестоко пострадал при начале волнений в Канзасе, пять лет тому назад. Он жил, еще не принимая никакого участия в борьбе, начинавшейся тогда между приверженцами и противниками рабства в Канзасе; в его дом ворвалась ночью шайка головорезов, пришедших из Миссури; они разграбили и унесли все, что было ценного в небольшом имуществе, которое он приобрел долгими годами скромного труда, сожгли дом и нивы его и без всякой надобности убили одного из его детей. Жена его скоро умерла от печали. Браун впал в мономанию, холодную, необыкновенно проницательную, терпеливую и отчаянно храбрую. Он собрал небольшой отряд, в котором редко бывало десятка два человек; почти все они были родом из штатов Новой Англии. Обстоятельства превратили этих мирных, можно сказать, малодушных земледельцев и мастеровых в отчаянных партизанов. В числе их было два сына Брауна. Много раз этот отряд проникал далеко во внутренность Миссури, освобождал из тюрем людей, схваченных по подозрению в том, что помогали бегству невольников, уводил с собою на свободу целые семейства невольников, разорял дома людей, известных своим участием в попытках ввести в Канзасе рабство, и предавал их самих казни. Когда эти попытки оказались неудачны и восстановилось спокойствие, Браун опять стал земледельцем и мирным гражданином. Но через несколько времени шайка миссурийцев, гнавшаяся за бежавшим невольником, явилась в Канзасе, обыскивала без всякого законного права дома жителей и производила буйства там, где встречала сопротивление. Едва успели миссурийцы воротиться домой, как Браун со своими сыновьями был уже в их земле, жег их дома, нивы, уводил негров. За его голову была назначена награда; большая партия миссурийцев гонялась за ним, и последний слух о нем, дошедший до меня, говорил, что он, будучи окружен преследователями, бросился прямо на них, безвредно пробился со всеми своими товарищами и ночью скрыл от них свои следы"5.
<No 12.-- Декабрь 1859 года.>
Ход дел в Центральной Италии.-- Отставка Гарибальди.-- Конгресс.-- Прочность австрийского порядка.-- Безопасность венгерского движения, общего неудовольствия и финансового расстройства.-- Отношение Франции к Англии.
Chi va piano, va sano -- "кто идет потихоньку, наверное дойдет". По этой итальянской поговорке [ведет итальянское дело воля императора французов, для интересов которого необходимо, чтобы Виктор-Эммануил не приобрел расширения границ, достаточного для политической самостоятельности, чтобы он остался слабым и боящимся Австрии, чтобы он остался нуждающимся в покровительстве тюильрииского кабинета, который продолжал бы господствовать над судьбами Италии]. Вот уже почти полгода <прошло> после Виллафранкского мира, и никаких резких мер не было еще употреблено в Италии. Французские войска продолжают занимать Ломбардию, но этот факт не имеет ничего резкого: натурально, что могущественный союзник оставлял часть своей армии в завоеванной земле для защиты слабого союзника, пока Сардиния не подписала окончательного мира с Австрией. А если французские войска простояли в Ломбардии более четырех месяцев, то почему же не пробыть им на прежних квартирах еще несколько времени, тем более, что поздней осенью и зимой передвигать их обременительно. Потому о французских войсках в Италии нельзя говорить никому раздражительным тоном. Кроме этого, никаких насилий не было. Все ведено было тихо, и благодаря этой тихости дело подводится все ближе и ближе к потребной цели. Области Центральной Италии, успевшие возмутиться против законных правительств, воображали, что их присоединение к Пьемонту решено тайными условиями Виллафранкского договора. Но король сардинский бездействовал, и они увидели надобность самим принять инициативу; на это король сардинский отвечал, что принять предлагаемой ему власти не может. Они думали, что Сардиния решится хотя послать к ним регента; Сардиния не решилась и на это. Потом они просили, чтобы правитель, назначенный для них без их согласия, служил, по крайней мере, комиссаром сардинского короля. Сардиния объявила, что не может давать ему этого качества и что он едет в Центральную Италию просто как г. Буонкомпаньи, а не как поверенный сардинского правительства. Они согласились и на это. Было у них войско и был генерал, которым держалось войско. Сардинское правительство объявило генералу, что он служит препятствием для успешного хода дипломатических отношений; он вышел в отставку, и войско Центральной Италии теперь ослабевает. Участь ее положено поставить в зависимость не от ее стремлений, не от итальянского чувства, а от решений конгресса. Сначала думали итальянцы, что кроме пяти великих держав на конгрессе будет только Сардиния, их защитница, плохая или хорошая, но все-таки защитница; потом они увидели, что будут приглашены также решать их судьбу Рим и Неаполь, мнение которых очень хорошо известно. После этого стало очевидно даже для итальянцев, на какой стороне будет большинство голосов. Но итальянцы надеялись, что решения конгресса будут иметь только нравственное значение советов и указаний; скоро стали говорить им, что конгресс может определить некоторые случаи вооруженного вмешательства для исполнения своих решений. В последнее время начали определять, в чем должны состоять эти случаи. Во внутреннюю администрацию иностранцы не должны вмешиваться, но интересы европейского равновесия требуют восстановления известных разграничений между государствами; потому конгресс может послать войска для предотвращения перемен в распределении итальянских государств. Таким образом, итальянское дело очень определительно принимает тот характер, какой и следовало принять ему, судя по всем соображениям. Мы давно уже говорили, что пора публике перестать интересоваться им, как перестаешь интересоваться дюжинным романом, с первых страниц которого виден весь ход интриги и предугадывается развязка, дающая торжество добродетели и наказывающая порок. Читатель знает, что мы любим становиться на точку зрения людей, ведущих дело, и потому мы, без сомнения, должны называть здесь пороком те стремления, представителями которых служат теперь Буонкомпаньи и Риказоли, а прежде служил граф Кавур. Сущность этих стремлений состоит в том, чтобы достигнуть упрочения итальянской национальности не силами самого итальянского народа, а помощью союзов и дипломатических тонкостей. Граф Кавур наказан за такую мечту, и не замедлят быть наказаны его продолжатели в Центральной Италии.
Дело становится безнадежным, люди расчетливые охладевают к нему, и оставляемое ими влияние начинает переходить к людям более твердым, но получающим власть слишком поздно. Фарини, бывший самым энергичным из трех диктаторов, соединил теперь в своих руках управление Романьею с прежнею своею властью над Пармой и Моденой. Когда был выбоан национальным собранием Романьи в регенты Центральной Италии принц кариньянский, отказался от диктатуры над Романьею полковник Чиприани, который очень долго был итальянским патриотом, служа агентом французского влияния. Он думал, что принц кариньянский примет регентство; но очевидно, что французский кабинет оставил его при таком ожидании только для того, чтобы его удаление служило ясным предостережением для Турина. Сардинское правительство видело, что при одной мысли о регентстве принца кариньянского отказываются от дел люди, находящиеся в хороших отношениях к французскому двору; из этого оно должно было заключать о серьезности неудовольствия со стороны Франции, которому подвергалось бы оно допущением принца кариньянского к регентству. Жители Романьи, покинутые прежним диктатором, должны были обратиться к Фарини. Новый диктатор принял разные меры к теснейшему соединению герцогств с Романьею. Но ничего важного сделать он не мог, потому что, несмотря на все разочарования, большинство так называемых либеральных людей в Центральной Италии все еще ждет от конгресса исполнения своих желаний, никак не вразумляясь о их незаконности с легитимной точки зрения. Вот письмо флорентийского корреспондента Times'a, показывающее, какая способность к самоослеплению оставалась в итальянских либералах даже тогда, когда они узнали, что Франция запретила принцу кариньянскому быть регентом.
"Флоренция, ноября 14.
"Против моего искреннего убеждения я послал вам в прошлый четверг, 10-го числа, две строки, содержавшие важное известие, что выбор принца кариньянского регентом будет благоприятно принят в Турине. Это известие было получено мной из самого высшего официального источника; оно разрушало все доказательства, которыми я в письме, отправленном к вам за минуту перед этим, подтверждал свою мысль о невозможности того, чтобы Франция позволила Сардинии послать регента без согласия Франции. Но я тотчас же послал к вам по телеграфу радостную весть, довольный тем, что мои мрачные соображения опровергаются официальным образом".
"Теперь, продолжает корреспондент, эта официальная уверенность опровергнута фактами: Сардиния по внушению Франции отказалась послать принца кариньянского, и полуофициальная туринская газета Opinione принуждена объявить, что "представились этому делу затруднения, которых нельзя было предусматривать".
"Но, говорит корреспондент, и Opinione, и Indépendente, и Corriere Mercantile довольно странным образом утверждают, что препятствия делу, столь благотворному для Италии, без всякого сомнения, не происходят от Франции, -- они утверждают это, имея под глазами "Монитёр", объявляющий, что "должно сожалеть о решении, которым собрания Центральной Италии предложили регентство принцу кариньянскому". Эти неисправимые обольстители общественного мнения решились, повидимому, ослеплять себя до конца. Виллафранкский мир, по их словам, был "не так дурен" для Италии; Цюрихский мир был "лучше Виллафранкского"; письмо императора к Виктору-Эммануилу было "доброжелательной мыслью"; и теперь они говорят, что "Монитёр" "только сожалеет, но вовсе не протестует". Это только проблеск молнии, а не настоящая гроза; они протрут глаза, немножко встрепенутся, и через минуту их надежда попрежнему свежа.