"В этом вечном самообольщении итальянцев нет ни чувства собственного достоинства, ни истинного благоразумия. Я не осуждаю бедняка, который хватается за соломинку. Но 12 миллионов народа, имеющих в поле 150.000 солдат, с королем, готовым исполнить свою обязанность или умереть, и с мечом Гарибальди, не должны были бы вечно ждать чужих разрешений или запрещений. Я уверен, что если бы король сардинский отважно отлазал в согласии на виллафранкские условия, он оказался бы сильнее обоих императоров, своего друга и своего врага, потому что французский император все-таки не был в этом деле всею Франциею, не был даже французскою армиею. Я сам своими глазами видел, как французские офицеры в Милане ломали свои шпаги, прочитав депешу о Виллафранкском перемирии.
"Отважность, которая могла бы тогда спасти Пьемонт и Италию, остается и теперь единственным спасением для Италии и Пьемонта. Богу известно, что дело Виктора-Эммануила и Италии ясно и чисто перед всем светом. Пусть он воскликнет: Dieu et mon droit! {"Бог и мое право".-- Ред. } Итальянцы должны, наконец, понять, что им надобно полагаться на самих себя и только на самих себя. В ту минуту, когда они выступят с отвагою перед лицом Европы, Европа будет на их стороне. Правда, ни Франция, ни Англия не будут сражаться за них; но их отвага внушит к ним симпатию и удивление и французской, и английской нации; император французов увидит тогда, что не всесилен даже во Франции, даже в рядах своих солдат. Несмотря на свою долгую робость, на свое напрасное дипломатизированье, итальянцы имеют больше друзей, чем врагов, sa Альпами, -- друзей в Англии и Франции, друзей в Германии и самой Австрии. Пусть они смелыми, решительными делами превратят в энтузиазм эту благорасположенность к ним. Пусть они вспомнят, что сделала Швейцария в старину, что сделала Греция недавно. Истинная храбрость возбуждает уважение и приходит к тому, что приобретает помощь и содействие, которых не ждала и не просила".
Без всякого сомнения, итальянцы когда-нибудь убедятся в справедливости размышлений, представляемых этим отрывком. Но до сих пор, как видно, то большинство людей, в котором честность соединяется с недальновидностью, продолжает еще надеяться не на свои силы, а на чужое доброжелательство. Иначе не вышел бы в отставку Гарибальди. Когда мы заканчивали прошедший обзор, только что было получено телеграфическое известие об отставке Гарибальди без всяких объяснений этого факта. Кажется, легко можно бы нам сообразить, что этот факт может иметь только один смысл, -- нет, с наивностью, достойною золотого века, -- с наивностью, над которою так часто смеемся, мы умудрились видеть в нем признак хотя слабой возможности к осуществлению стремлений, погибель которых так ясно предсказывается здравым смыслом. Мы сказали себе: быть может, Гарибальди увидел невозможность спасти итальянское дело с людьми, губящими его своим легковерием; быть может, своим выходом в отставку он говорит итальянцам: выбирайте между ними и между мною, пока я могу еще приготовить вас к обороне от врагов. Какая наивность, какое ребячество! Гарибальди просто был упрошен удалиться как человек вредный; быть может, он и не считал себя вредным; но что же было ему делать, когда его уверяли в том люди, уважать мнения которых он имеет слабость? Следующее письмо, переводимое нами, по обыкновению, из Times'a, объясняет начало дела.
"Когда война кончилась и услуги Гарибальди стали не нужны Ломбардии, он стал искать нового поля для своего патриотизма и деятельности и нашел его в Центральной Италии, где с радостью был встречен всеми, в том числе и правительствами. Едва стало известно его новое положение, как молодежь Ломбардии, Венеции и итальянского Тироля стала сходиться к его знамени. Альпийские стрелки последовали за своим предводителем: из 7.000, составлявших этот корпус, едва ли 600 и 700 человек остались в сардинской службе. Да и те стали лишь тенью того, чем были прежде. Нравственное влияние их прежнего генерала было таково, что он обходился без наказаний, и не было ни одной жалобы на нарушение дисциплины. С переходом команды в новые руки как будто изменилась натура альпийских стрелков, и стало нужно прибегать к самым жестоким военным наказаниям для сохранения какого-нибудь порядка. Едва ли надобно говорить, что пьемонтские командиры приписывали это печальное дело отсутствию дисциплины, в котором стрелки привыкли жить при Гарибальди, а для каждого другого было очевидно, что беда произошла от желания пьемонтских командиров, не имевших права на уважение своих солдат, применять педантические правила, годные для конскриптов. к отряду волонтеров.
"Альпийские стрелки, последовавшие за своим предводителем в Центральную Италию, составили зерно армии герцогств, и около них группировались волонтеры, сходившиеся отовсюду. Таким образом, армия герцогств была, можно сказать, армиею Гарибальди, а он сам -- центром народных оваций и симпатий. Это было следствием самой сущности дела, а не происков Гарибальди; даже противники его сознаются, что ни в ком нет так мало охоты блистать, как в нем. Натурально было, что правительства Центральной Италии, столь замечательные своею благонамеренною вялостью, стали недовольны таким нравственным превосходством, совершенно затмевавшим их. Они не могли признаваться в своем чувстве, но положение было для них чрезвычайно неприятное. Чтобы избавиться от своей досады, они вздумали выпросить организатора для армии из Пьемонта. Предлогом было, что новый главнокомандующий будет новым эвеном связи с Пьемонтом и кроме того будет помощником для Гарибальди, о котором они распространяли слух, что при всех своих блестящих качествах он "вовсе не администратор"; но особенно распространяли слух, что необходимость нового назначения производится наклонностью Гарибальди поднять в южной Италии восстание, которое может компрометировать Центральную Италию и привести к вооруженному вмешательству.
"Гарибальди, всегда готовый приносить свое личное положение в жертву для общего дела, согласился на эту уступку и не усомнился подтвердить своим молчанием мысль, будто бы передача главной команды генералу Фанти была его собственным желанием. Вначале не было особенных столкновений, 40 скоро оказалось, что фальшивого положения нельзя исправить приданием ему еще большей фальшивости Армия герцогств, состоявшая из волонтеров, была учреждение народное, требовавшее не такого характера команды, как армия, составленная из конскриптов. Генерал Фанти, служивший последние десять лет в Пьемонте, так пропитался духом пьемонтской военной организации, что, повидимому, не замечал этой разницы. Дело состояло в том, чтобы пользоваться всеми пригодными материалами для быстрого составления национального войска, а не в том, чтобы соблюдать педантические правила, замедлявшие формирование новых сил. Прямее говоря, Фанти совершенно пренебрегал важным элементом, который в подобных случаях должен вознаграждать недостаточность других условий. Этот элемент -- народный энтузиазм; надобно было организовать его, а не подавлять формальностями похвальной рутины. Когда приходили волонтеры со всех сторон, их не спрашивали о том, не нужно ли их покормить, есть ли у них на ногах сапоги, -- их просто ставили под мерку, и если они не подходили под нее, им говорили, что они не могут быть приняты. Спрашивали, сколько им лет, и если волонтеру было 17 лет и 9 месяцев вместо предписанных 18 лет, ему говорили, что он не годится и может идти, куда ему угодно. Организатору не было дела до того, что волонтер пришел издалека и не может возвратиться на родину; не было организатору дела и до того, что через три месяца волонтеру исполнилось бы 18 лет; не думал он и того, чтобы человек мог стать хорошим солдатом, хотя имеет роста только 5 футов 47г дюйма вместо 5 футов 5 дюймов.
"Гарибальди, не бывший десять лет пьемонтским генералом, натурально, смотрел на дело иначе и всячески старался прекратить это педантство; его усилия были напрасны, потому что упорность организатора в педантизме укреплялась побуждениями самолюбия. По имени Гарибальди был вторым в команде, но в сущности сохранял преобладание над умами. По обыкновению, нашлись люди, постаравшиеся раздуть несогласие, и нужен был только повод к произведению кризиса. Повод был подан сближением романьольской армии с папскою, приблизившеюся к границам. Есть в Центральной Италии неаполитанские офицеры, сильно подозреваемые в сообщничестве с тайными французскими агентами. Эти люди [натурально, желают переворота в Неаполе и] почти все были замешаны в замыслы мюратистов. Они заслужили расположение правительств Центральной Италии всего боле" тем, что стали в оппозицию к Гарибальди. Самого Гарибальди предполагали находившимся в сношениях с республиканскою партиею.
"Когда папские и национальные войска сошлись близко, был составлен план, чтобы Гарибальди посадил несколько человек на мелкие суда и сделал высадку в Анконе, где должно было произойти восстание. Французское правительство, узнав об этом плане, грозило занять Болонью, если произойдет что-нибудь подобное. План был оставлен; французскому правительству и всей Европе было говорено, что это намерение принадлежало Гарибальди, что он по внушению республиканцев хотел поднять восстание в южной Италии. Но я положительнейшим образом говорю вам, что эта мысль происходила не от Гарибальди, а от правительств Центральной Италии; когда они увидели неудовольствие Франции, они свалили этот замысел на Гарибальди. Факты были искажены, и он был выставлен человеком, желающим смут. К нему обратились с требованием, чтобы он не начинал военных действий, и он дал честное слово не делать ничего для поднятия восстания в южной Италии; но в то же время объявил, что не будет подражать генералу Меццокапо, который стоял с своими войсками неподвижно, когда Кальберматтен резал людей в Перуджии".
Мы видим, какие причины заставляли правительства Центральной Италии делать Гарибальди неприятности, понуждавшие его выйти в отставку: мелкая зависть посредственных людей к человеку, затмевавшему их своею популярностью; досада педантов на правителя, желающего мер, сообразных с обстоятельствами; всегдашняя ненависть умеренных людей к человеку, подозреваемому в образе мыслей более определительных. Для сардинского правительства Гарибальди был помехою в другом отношении. Он был неприятен для Франции, которая находила, что он готовит для Центральной Италии средства воспротивиться ее намерению. Она говорила Сардинии, что не может доверять ей, пока она не разорвет своих двусмысленных отношений к людям, непокорным французской политике, не употребит своего влияния для удаления Гарибальди, служащего опорою таким людям. Это -- факт очевидный. Но очень правдоподобно, что сардинское правительство и помимо требований Франции имело свои собственные причины желать удаления популярного генерала. Когда после несчастного дела о регентстве обнаружилось, что Сардиния не решается соединять свое дело с делом Центральной Италии, патриоты стали думать, что должны избрать какого-нибудь другого общего правителя, если сардинская династия отказывается от этого положения. Разумеется, уму всех представилось имя Гарибальди. Не только в Центральной Италии, но и во всей Европе явилась эта мысль у людей, желавших добра восставшим областям. Лорд Элленборо напечатал письмо, в котором советовал Тоскане, Романье и герцогствам передать Гарибальди верховную власть, отвергнутую Виктором-Эммануилом и принцем кариньянским. Times, служащая органом для мнений, господствующих в английской публике, повторила этот совет. "Если Наполеон III, -- говорила она, -- не дозволяет Центральной Италии иметь правителем Виктора-Эммануила или принца кариньянского, то еще нельзя быть уверенным, что она будет приведена к согласию на возвращение австрийских эрцгерцогов. Быть может, она подумает, наконец, о том, нет ли между сынами ее человека вашингтоновской закалки, и обратит свои взоры на Гарибальди". Легко представить себе, какие чувства пробуждались в сардинских дипломатах такою мыслью. Они все еще надеются, что если Центральная Италия и не будет присоединена к Пьемонту милостью императора французов, то конгресс согласится образовать из нее королевство, владетель которого будет в родственных отношениях к сардинскому королю и которое через несколько времени перейдет к Сардинии по праву династического наследства. Они льстят себя мыслью, что королевство это может получить принц кариньянский в награду за почтительность к Франции и к европейскому конгрессу; а если нет, то остается принц Наполеон, зять Виктора-Эммануила: известно, что назначить его королем Центральной Италии было бы приятно императору французов. Но если бы власть над Центральной Италией перешла к Гарибальди, эти надежды сильно <Спо>страдали бы. Очень может быть, что жители Центральной Италии не захотели бы менять такого президента или диктатора ни на принца кариньянского, ни на принца Наполеона, и сардинская династия осталась бы в проигрыше. Предположение, что сардинские политики могли желать отставки Гарибальди по этому расчету, только наша догадка; но читатель согласится, что оно очень правдоподобно. Как бы то ни было, были ли настояния центрально-итальянских правительств и требования Франции единственными причинами, по которым сардинское министерство хотело удалить Гарибальди, или к этим побуждениям присоединялся в Турине и собственный расчет, но достоверно то, что сардинский кабинет решился избавиться от Гарибальди. Орудием в этом деле был избран Виктор-Эммануил, к которому Гарибальди чувствует личную приязнь за его храбрость и за его честность, с которой он, подобно самому Гарибальди, готов пожертвовать жизнью для уничтожения иностранного господства над Италией. По всем известиям надобно думать, что Виктор-Эммануил действительно человек очень почтенный; но он не берет на себя решение политических вопросов и слушает во всем совета государственных людей, составляющих его кабинет; он полагает, что они знают дела лучше, нежели ов. Гарибальди был приглашен в Турин, и король, следуя желанию своих министров, просил его удалиться из Центральной Италии для блага общего дела, ход которого затрудняется присутствием генерала, внушающего недоверие императору французов и европейским дипломатам.
С удалением Гарибальди не только прекратилось развитие военных сил в Центральной Италии, но и существующее войско стало расстраиваться. Много раз только личное влияние Гарибальди успокоивало волонтеров, поставленных в нелепое положение жить в лагере без всякого дела. Теперь случаи нарушения дисциплины станут серьезны, и мы не замедлим услышать о расстреливании непокорных генералу Фанти. Несколько человек уже расстреляно. Такие отношения не могут привлекать новых волонтеров. Говорят, что и старые обнаруживают желание разойтись; но оставшееся начальство успокоивает итальянцев тем фактом, что с волонтеров при поступлении было взято обязательство прослужить не менее полутора года, и кто уйдет из лагеря раньше этого срока, будет расстрелян как дезертир. Зная причины, по которым Гарибальди ссорился с Фанти, можно предвидеть, много ли даровитых офицеров останутся в армии или сохранят свое влияние, лишившись главной опоры, которая защищала армию от плац-парадной формалистики. Гарибальди убеждал своих сподвижников не удаляться вслед за ним; они сами хотели продолжать служить, пока могут. Но вот мы уже читаем, что некоторые из них выходят в отставку, объявляя, что невозможно служить при новых порядках, взявших перевес по удалении Гарибальди.