Повторяем то, что говорили уже несколько раз: при появлении явной опасности народный дух в Центральной Италии оживится, и когда погибель будет неизбежна, явится энтузиазм, и даровитые люди поведут героев умирать в безнадежной борьбе. Но время идет, а все не принимается надлежащих мер к тому, чтобы доставить патриотам средства начать борьбу с какими-нибудь шансами успеха, когда она станет неизбежной. Напротив, с каждым месяцем производятся перемены, ведущие к расслаблению и тех приготовлений, какие существовали. Исполнение решений конгресса облегчается с каждым месяцем правителями самой Сардинии и Центральной Италии. Отставка Гарибальди -- важнейший из этих фактов. Назначение Буонкомпаньи общим правителем Центральной Италии должно производить действие в том же смысле.
Мы уже говорили, что Буонкомпаньи, человек очень почтенный, до сих пор выказывал себя не имеющим ни распорядительности, ни энергии. Судя по всему, что он делал прежде в Тоскане во время войны, надобно думать, что он неспособен делать ничего, что нужно делать правителю в трудных обстоятельствах. Бесхарактерность и неспособность вновь выказалась им уже при деле о его новом назначении. Зачем он едет в Центральную Италию, какую власть будет иметь в ней? -- Он будет общим правителем, но частные правители, Риказоли в Тоскане, Фарини в Романье и в герцогствах, сохраняют свою власть. Таким образом, Буонкомпаньи будет представлять собою только лишнюю правительственную инстанцию, которая может только мешать и задерживать, но не может ничего делать. Его назначение производит один результат: оно усложняет и запутывает существовавшие отношения. Тосканский правитель Риказоли долго не хотел признавать этой новой власти; после переговоров, нимало <Сне^> разъяснивших дела, он уступил. Мог ли человек с характером принять положение, которым явно недоволен один из двух людей, называющихся прямыми помощниками общего правителя? По всей вероятности, Буонкомпаньи будет служить, против собственных намерений, лучшим орудием для приведения Центральной Италии к тому порядку дел, который решат ввести в нее Франция и конгресс.
Роль Франции на конгрессе достаточно определена всеми официальными объявлениями французского правительства и характером его действий на цюрихских конференциях. Чтобы напомнить читателю об отношениях Франции к австрийской и сардинской политике со времени Виллафранкского перемирия, мы приведем из Times'a письмо о французской политике на цюрихских конференциях.
"Ходит много рассказов о статьях трактата, невыгодных для Сардинии. Передаю вам некоторые из них. Не ручаясь за каждую подробность, могу вас уверить, что главные черты их справедливы.
"Во-первых, назначение г. де-Буркене уполномоченным само по себе считалось уже признаком намерения императора Наполеона благоприятствовать Австрии на цюрихских конференциях. Де-Буркене известен своими австрийскими симпатиями; сильные выражения принца Наполеона против ультра-авегрийских стремлений французского уполномоченного приводятся в доказательство, что правительство, его назначившее, хорошо знало направление человека, которому поручало власть над переговорами. По всеобщим рассказам, де-Буркене вполне оправдал свою репутацию австрийского приверженца и на всех совещаниях защищал интересы Австрии с такою твердостью, как будто был австрийским уполномоченным; говорят, что сардинский уполномоченный встречал в нем едва ли не более сопротивления, чем в австрийском.
"Переговоры о Пескьере приводятся как поразительное доказательство тому; их излагают в следующем виде: когда начались споры о том, как велик должен быть район, принадлежащий к крепости по виллафранкскому условию, сардинский уполномоченный предложил определить его в 1.200 метров, -- радиус, соответствующий дальности верного выстрела из 24-х фунтовой осадной пушки. Австрийский уполномоченный отвечал требованием радиуса в 5.000 метров, говоря, что такова дальность выстрела из новой нарезной пушки, которая теперь должна считаться основанием для разрешения таких вопросов. С общего согласия было положено выбрать какого-нибудь генерала, пользующегося авторитетом, чтобы он, как третейский судья, определил истинный смысл термина "район крепости". Согласились выбрать маршала Вальяна, известного знатока артиллерийской части, составляющей его специальность. Нельзя было опасаться, что он будет пристрастен в пользу итальянцев: известно, что он был против итальянской войны, и его нерасположение заниматься приготовлениями к ней заставило императора уволить его от должности военного министра. Маршал отвечал, что под районом крепости понимается гласис и так называемая "servitude militaire" крепости, то есть чистое место, оставляемое вокруг нее. Ширина этого места обыкновенно принимается в 500 и 600 метров. Таким образом, решение посредника наполовину сокращало район, предлагаемый Пьемонтом. Обе стороны предварительно согласились подчиниться решению посредника, и положение Сардинии становилось выгоднее, чем сама она ожидала. Французский уполномоченный помог Австрии, предложив район в 3.500 метров, и Сардиния принуждена была уступить. Если бы район был принят в несколько сот метров, холмы, окружающие Пескьеру, остались бы за Сардиниею, и Пескьера осталась бы, как теперь, маленькою, слабою крепостью, над которой с трех сторон господствуют не принадлежащие ей высоты. Но если эти высоты принадлежат Австрии, она может обратить Пескьеру в обширный укрепленный лагерь, владычествующий над Ломбардской долиной. Район в 3.500 метров, уступленный австрийцам, обнимает все эти высоты, и благодаря тому Пескьера остается плацдармом, из которого австрийцы могут дебушировать в Ломбардию.
"Жалуются также на решение денежного вопроса. 40 миллионов флоринов, прибавленных к собственно ломбардскому долгу и уплачиваемых теперь Австрии Пьемонтом, даны Австрии дружбою г. де-Буркене.
"Я думаю, что слухи, приписывающие такое сильное влияние мыслям этого дипломата, преувеличены. Я верю, что г. де-Буркене любит австрийцев больше, чем сардинцев; такое настроение мыслей не редкость между французскими государственными людьми. Но я не думаю, чтобы император французов оставлял своего уполномоченного без очень точных указаний по каждому случаю.
"Теперь называют следствием ошибки то, что по виллафранкским условиям были оставлены за Австрией три округа Мантуанской провинции, лежащие на правом берегу По. Но император, который провел много лет своей жизни в Италии, должен был очень хорошо знать, что Боргофорте, Гонзаго и Сермиде лежат на правом берегу По: тем удивительнее было бы ему не знать положения этих местностей, что они находятся близ Мантуи, осаждать которую готовились французы. "Ошибка", по которой эти округи на правом берегу По были оставлены за австрийцами, дает Австрии на По и на Минчио простор наступать на Ломбардию".
Хорошим указанием на то, каковы будут решения конгресса, надобно также считать выбор первого уполномоченного, которого будет иметь на нем Англия. Читатель знает, что составление конгресса замедлялось больше всего разногласием между Францией) и Англиею во взгляде на права конгресса относительно жителей Центральной Италии. Англия говорила, что державы, составляющие конгресс, одним из оснований для его совещаний должны признать право итальянцев располагать своею политическою судьбою, как им самим угодно. Франция говорила, что признать за ними этого права нельзя, что конгресс может определить их (Судьбу по своим соображениям, не стесняясь тем, согласны или нет эти соображения с желанием самих итальянцев. Как и чем кончилось это разногласие по форме, мы не умеем сказать: подлинные документы еще не обнародованы; но каковы бы ни были выражения, на которых Англия согласилась с Францией по спорному вопросу, и было ли устроено соглашение в нем, это все равно, потому что сущность дела хорошо видна из фактов. Они показывают, что Англия отказалась от мысли привести конгресс к принятию своего воззрения и что конгресс удерживает за собою право руководиться своими собственными соображениями, а не намерениями жителей Центральной Италии. Такой характер дела обнаруживается, во-первых, тем, что перед самым временем, когда английское министерство согласилось на участие в конгрессе, английские газеты говорили, что Англия не должна в нем участвовать; из этого видим, что английское министерство не имело тогда возможности провести свой взгляд. Когда Англия объявила, что участвует в конгрессе, английские газеты стали требовать, чтобы уполномоченным поехал лорд Пальмерстон, пользующийся репутациею самого искусного дипломата; тогда мы будем знать, говорили они, что если он будет принужден удалиться из конгресса по несогласию с его направлением, то уже действительно никакое дипломатическое искусство не могло придать делу другого оборота и охранить Италию от вооруженного вмешательства. Но министерство назначило первым уполномоченным не Пальмерстона и не лорда Джона Росселя, министра иностранных дел, и даже не лорда Кларендона, который после них пользуется наибольшим значением в иностранной политике, а только лорда Коули, английского посланника в Париже, дипломата второстепенного. Официально приводились благовидные объяснения такому выбору: лорд Пальмерстон -- первый министр, а до сих пор не бывало примеров, чтобы первый министр уезжал за границу; лорд Россель занят приготовлением билля о парламентской реформе, должен внести его в парламент и защищать в то самое время, когда соберется конгресс. Однако даже в официальных объяснениях есть намек на действительную причину неудобства посылать в Париж одного из главных государственных людей: лорд Россель, говорят полуофициальные английские газеты, выражал свое мнение о праве итальянцев независимо располагать своею судьбою с такою резкостью, которая делала бы неловким его положение на конгрессе. Но всем в Лондоне известно, что было у министерства и другое соображение, которое еще прямее обнаруживает, что Англия отказалась от надежды удержать конгресс от дипломатического распоряжения участью Центральной Италии. Министерство руководилось желанием произвести как можно меньше напрасного шума в случае удаления Англии из совещаний конгресса и желанием по возможности ослабить дипломатическую важность самого конгресса. Величественность его более всего зависит от того, как смотрит на него Англия, потому что она одна из великих держав открыто расходится в итальянском деле с Франциею, так что конгресс устраивается, можно сказать, собственно для нее. Назначая своим уполномоченным такого второстепенного дипломата, как лорд Коули, она показывает, что не придает конгрессу высокой важности и низводит его почти до степени простых конференций. Кроме того, лорд Коули постоянно живет в Париже, где должен происходить конгресс, потому Англия может говорить, что присутствие его на конгрессе вовсе не свидетельствует о том, чтобы она сколько-нибудь интересовалась конгрессом; ее уполномоченный как будто просто делает визиты своим товарищам по дипломатическому корпусу, когда является в их собрание, а когда он перестанет участвовать в конгрессе, это просто будет иметь такой вид, как будто он случайным образом не имел времени или охоты продолжать визиты, которые делал прежде, имея больше досуга. Словом сказать, назначение лорда Коули первым уполномоченным имело тот характер, что Англия хочет принимать в конгрессе наименьшее возможное участие и придавать ему наименьшее возможное значение. Конечно, она прибегла к этой системе только потому, что не имеет никакой надежды провести на нем свой взгляд. Действительно, до начала совещаний конгресса еще далеко, а нам объясняют, что он не только намерен располагать судьбою Италии по своему усмотрению, но и почтет себя имеющим право исполнять свои решения посредством вооруженного вмешательства.