Итого весь дефицит за 8 лет 1.330.480.125 "

Этот дефицит покрывался займами, заключаемыми на самых разорительных условиях, выпуском бумажных денег, вытеснивших из обращения звонкую монету и, разумеется, упавших в курсе, продажею государственных имуществ по самой невыгодной цене и назначением произвольных поборов под именем национальных займов. Из этих произвольных поборов особенную знаменитость приобрел в последние месяцы так называемый национальный заем 1854 года, сущность которого превосходно характеризуется одною фразою официальной книги Чорнига: "Его императорско-королевское величество повелел наложение добровольного займа (verordnete seine к. к. Majestät die Auflegung eines freiwilligen Anlehens) в размере не менее 350 и не более 500 миллионов флоринов". Действительно, сущность дела состояла в том, что каждому общественному учреждению и каждому частному лицу, имевшему деньги или предполагавшемуся имевшим деньги, было приказано добровольно взять приходившееся на него по раскладке количество облигаций и уплатить за них деньги. [По австрийским понятиям это совершенно в порядке вещей, и мы совершенно сходимся в этих понятиях с австрийцами.] Но что же обнаружилось ныне осенью? Вместо 500 мил., показывавшихся по отчетам, было взято 611 мил., то есть взято добровольных пожертвований целыми 111 миллионами больше, чем следовало взять по самому предписанию о добровольном займе. Европейские биржи ужаснулись и начали говорить, что теперь нельзя уже иметь ровно никакого доверия к австрийским финансам, потому что финансовые операции производятся фальшивым образом и в отчетах выставляются фальшивые цифры. Мы не понимаем хорошенько, для чего горячиться из-за неверности цифр в таких документах, которые составляются совершенно произвольным образом. Если венское правительство может налагать какие ему угодно подати, если оно может расходовать деньги как ему угодно, то, разумеется, может и говорить об этих доходах и расходах, как ему угодно; произвол в словах вещь совершенно ничтожная по сравнению с произволом в поступках.

Министр финансов, говорят европейские биржи, обманул Австрию и Европу на 111 миллионов; но велика ли тут важность, когда венское правительство в восемь лет израсходовало 1.300 миллионов, которых не имело, стало быть, по-настоящему, и не могло расходовать? К чему кричать о какой-нибудь разнице в одновременном поборе на 111 миллионов, когда, благодаря всему характеру австрийского хозяйства, ежегодные расходы по платежу процентов государственного долга в десять лет увеличились на 63 миллиона? Действительно, в 1848 году проценты австрийского долга составляли 33 миллиона, а в 1858 году -- 96 миллионов; сумма долга, к 1848 году составлявшая 666 миллионов, к 1858 году простиралась до 1.733 миллионов. Нам кажется, что при таком хозяйстве, при котором в десять лет долг возрастает в два с половиною раза, нечего уже толковать ни о каких фальшах [и обманах].

Но банкиры, конечно, по ограниченности своих понятий, судят иначе, и вслед за ними вся австрийская публика возопила, что Брук совершил неслыханно [бесчестное] дело, когда обнаружилось, месяца два тому назад, что он пять лет обманывал Австрию и Европу на 111 миллионов. Все заговорили, что такого [бесчестного] обманщика нельзя терпеть в должности министра. Несколько времени были уверены, что Брук получит отставку. Но он не получал никаких намеков [из дворца] о том, что ему грозит немилость. Для очищения совести, он сам подал в отставку, но его просьба не была принята [императором]; напротив, император сказал, что его доверие к Бруку сохраняется неизменным. Брук остался.

[Конечно, такое "торжество порока" еще усилило общие крики о безнадежности и безнравственности положения, в котором держит себя австрийское правительство. Но] полуофициальные органы австрийского правительства находят прекрасные извинения для поступка, столь жестоко осуждаемого биржами и публикою. Франкфуртский "Акционер" говорит, что когда государство и Венский банк сводили свои счеты в 1855 году, часть национального займа 1854 г. была предназначена для выкупа бумажных денег. "Когда начался выкуп их, оказалось, что один из разрядов бумажных денег остался пропущен в расчетах. Сумма эта простиралась до 60.000.000 и необходимо было собрать ее, чтобы банк возобновил платежи. Сделать тогда новый заем не оказалось возможным, потому министр финансов прибег к отчаянному средству получить деньги тайным увеличением национального займа. Излишек его облигаций, выпущенный тайно, был передан иностранным капиталистам, у которых барон Брук предполагал постепенно выкупить их. Но когда война расстроила этот план, он объявил публике истинное положение дел. Ошибка, из которой возникла необходимость тайного займа, была сделана чиновником, который прежде оказал такие великие услуги государству, что барон Брук почел обязанностью чести принять порицание на себя. Финансовые люди говорят, что это оправдание сочинено неправдоподобным образом; что порядок, по которому составляются сметы и расчеты, не допускает возможности подобных пропусков при вычислении количества выпущенных бумажных денег. "Аугсбургская газета" представила другое оправдание: она не говорит ни о пропуске в смете, ни о выкупе бумажных денег, а просто говорит, что понадобилось больше денег на расходы, чем предполагали при наложении национального займа, что заключать иностранный заем было бы невыгодно, и тайным расширением принужденного займа барон Брук оказал государству великую услугу, доставив ему деньги на условиях более выгодных. Венские газеты прибавляют, что этот факт свидетельствует о процветании Австрии: если вместо 500 миллионов, говорят они, можно было взять более 600 миллионов" это служит поразительнейшим доказательством того, как много денег в Австрии, и ручательством того, что правительство может брать их, сколько ему понадобится, стало быть, не страшны ему никакие дефициты. С этим нельзя не согласиться. Пока у австрийских подданных есть товары, дома, земли, разумеется, можно брать с них деньги, и [пока правительство будет безбоязненно брать у подданных столько денег, сколько захочет, оно, конечно, может] расходовать вдвое против своих правильных доходов. Таким образом, самое дело свидетельствует в пользу австрийского благоденствия. Остается только защитить личный характер министра. Это можно сделать в двух словах: увеличив тайным образом заем, он поступил не по собственной воле, а по требованию и положительному разрешению императора.]

Став на такую точку зрения, мы нимало не смутимся перспективой, которая предстоит австрийским финансам при нынешней системе. Перспектива эта превосходно объяснена статьею, которая помещена в "Аугсбургской газете" и, очевидно, прислана полуофициальным образом от австрийского правительства. Она доказывает, что расходы никак не могут быть уменьшены, но что Австрия богата и не должна бояться дефицитов, без которых обойтись нельзя. Действительно, дефициты с каждым годом возрастают, и теперь австрийский государственный долг, по предположениям банкиров, должен быть целою третью выше того, чем был два года назад: в 1858 году он считался, как мы говорили, в 1.733 миллиона; к ним надобно прибавить недавно открывшиеся 111 миллионов тайного займа, всего около 1.850 миллионов. В два последние года должно было прибавиться к нему еще 600 миллионов. Нового тут ничего нет: мы видели, что и в прежние годы дефициты средним числом были около 200 миллионов ежегодно. Если такой порядок мог держаться вот уже целых 11 лет, то почему же он не может держаться еще 11 или 20, или 30 лет? [У австрийских подданных есть имущество, следовательно, у казны есть источник для добывания денег, лишь была бы охота брать их, а в охоте брать деньги недостатка нет.]6

После этого не нужно будет огорчаться [нам и другим друзьям Австрии], если окажется бессилие австрийского правительства провести дело, за которое оно взялось, будучи встревожено ропотом при открытии тайного займа. Император австрийский приказал назначить новую комиссию по финансовым делам и приказал, чтобы на следующий финансовый год эта комиссия составила бюджет, в котором не было бы дефицита. Благодаря новейшим усовершенствованиям [в государственном счетоводстве.] составление такого бюджета самая легкая вещь. Нужно только отделить весь излишек расходов против доходов и не вносить этого излишка в бюджет, назвав все эти лишние расходы экстренными, не входящими в расчет обыкновенных расходов. Тогда под названием обыкновенных расходов останется в бюджете такая сумма, которая будет покрываться доходами.

Общее отношение правительства к стране характеризуется его отношением к печатному выражению мнений. Свобода, которою пользуется публицистика, бывает соразмерна с уверенностью правительства в том, что коренные учреждения государства соответствуют желаниям населения. Стеснительные меры против журналистики служат выражением того, что правительство чувствует шаткость оснований, на которых держится. Потому австрийская журналистика всегда находилась в стесненном положении. После войны австрийский кабинет, вынужденный к некоторым наружным уступкам для смягчения общего ропота, должен был допустить газеты к обсуждению некоторых предметов, споры о которых не дозволялись прежде. Теперь, оправившись от первого смущения, он захотел отнять у газет ту гомеопатическую дозу свободы, которой они пользовались недолгое время6. 29 ноября явилось министерское распоряжение, в дополнение к закону 1852 года, относительно политических газет. Оно состоит из четырех параграфов; два первые содержат в себе неопределенные фразы, имеющие некоторый оттенок либерализма и служащие прикрытием для других двух параграфов, в которых находится истинное содержание нового постановления. Третий и четвертый параграфы говорят о наказаниях за напечатание недостоверных известий или сведений, составляющих правительственную тайну, или слов, могущих быть оскорбительными для правительственных или частных лиц. Эти правила составлены так, что каждое суждение и каждое известие может быть подведено под них. Из писем венского корреспондента Times'a мы берем известия о действии, произведенном на публику этим постановлением.

"Вена, 30 ноября.

"Третий и четвертый параграфы напечатанного вчера министерского распоряжения произвели чрезвычайно дурное впечатление в публике, которая открыто говорит теперь, что ее правители "неисправимы" Венгеоиы. живущие в Вене, радуются тому, что правительство приняла такую меру, значительно увеличивающую его непопулярность в Австрии и отвращающую от него симпатию в Германии. Когда граф Рехберг вступил в должность, он представлялся человеком проницательным, но теперь, повидимому, стал глух и слеп ко всему, что происходит вокруг него. Какое впечатление произведено в венской журналистике новым распоряжением, можно судить по статьям, напечатанным ныне в Wanderer и Presse. Presse спрашивает, возможно ли существовать газетам при таких стеснениях, говорит, что они должны потерять всякую самостоятельность, и продолжает: "правительство, обещавшее соблюдать законность в отношении газет, не может приводить в исполнение таких распоряжений". Wanderer говорит то же самое".