Вот отрывок из следующего письма того же корреспондента.
"Вена, 2 декабря.
Министерское распоряжение, служащее дополнением к закону о тиснении 1852 года, продолжает сильно занимать венскую публику, которая открыто объявляет, что ничего хорошего нельзя ожидать от людей, издающих такие нелиберальные и иезуитские постановления. Уважаемые юристы утверждают, что это постановление противоречит уголовному кодексу и потому не может быть исполняемо. Но судьи в Австрии теперь менее независимы, чем прежде, и можно ожидать, что некоторые из них пожертвуют строгою законностью, чтобы избежать опасности лишиться места. Но говорят, что судьи были бы правы, если бы объявили новое министерское распоряжение противозаконным. Все газеты громко жалуются на него. Люди, желающие извинять поступок министерства, говорят, что правительство будет "законным порядком" преследовать нарушителей нового распоряжения; но они забывают недавний случай, бывший в Праге Суд, состоявший из четырех или пяти членов, решил одно дело не по желанию министра фон-Бэха -- и судьи были отставлены. Впрочем, это возбудило в судейском мире такое всеобщее негодование, что правительство скоро было принуждено возвратить должности судьям, отрешенным за соблюдение справедливости. Правительство продолжает думать, что приняло хорошую меру, но оно скоро почувствует, что сделало страшную ошибку: оно дало сильное оружие своим врагам, которые не замедлят им воспользоваться. Австрийские газеты так негодуют на новое распоряжение, что, конечно, не станут поддерживать ни одной из будущих мер правительства".
"Граф Рехберг и барон Тьерои, министр полиции (продолжает тот же корреспондент в письме 5 декабря), должны знать, что время теперь очень неблагоприятно для ссор с газетами, но они подчинены требованиям двора и иезуитской партии. Когда соберется конгресс, Австрии будет очень нужна помощь ее газет, но она не будет иметь от них помощи: публицисты решились доказать графу Рехбергу и его товарищам, что они не простые машины. Правительство воображает, что подчинило журналистику своей власти; но оно скоро увидит, что ошибается. У правительственных лиц на языке постоянно патриотизм и они постоянно жалуются на то, что находят его в Австрии так мало; они должны бы а и бы знать, что жители многих провинций открыто и публично объявляют, что устали терпеть нынешний порядок дел и желают перемены Люди, посещающие кофейные и трактиры столицы, говорят, что трудно решить, военные или статские сильнее бранят правительство. Знатные и простолюдины, богатые и бедные, все ропщут, и господствующее впечатление то, "что Австрия разваливается", -- я употребляю выражение, сказанное мне одним из богатых и очень уважаемых людей".
"Министерское распоряжение относительно журналистики (продолжает тот же корреспондент в письме от 6 декабря) произвело чрезвычайно дурное впечатление в Германии, и немецкие газеты уже выразили, что не могут иметь ни малейшего доверия к кабинету, который доказал, что превосходит своею реакционностью даже кабинет, ему предшествовавший. Может быть" что он произведет несколько неважных реформ; но нет ни малейшей вероятности, чтобы он произвел какую-нибудь важную перемену в прежней системе, если не произойдет каких-нибудь чрезвычайных событий. Непопулярность правительства чрезвычайно велика, и публика говорит таким языком, что мне кажется, будто народ, отчаявшись в улучшениях, желает насильственного расторжения империи. Прежде никогда нельзя было услышать враждебного слова против династии, но теперь выражаются о ней таким языком, которого я не хочу повторять. Требования венгров возрастают, и некоторые из их предводителей говорят теперь, то восстановление конституции будет недостаточно "без гарантии других держав".
Всеобщее неудовольствие во всех областях, [непримиримая ненависть к правительству во всех] землях бывшего венгерского королевства, [ожидающих только случая к восстанию,] [отчаянное] финансовое положение, поправить которого нет возможности, -- вот факты, [на которых основаны предсказания о скором распадении Австрии. Мы уже говорили, что нимало не отрицаем этих фактов]; прибавим даже, что не находим никакой возможности устранить их при нынешней системе Венгрия не примирится с австрийским порядком никогда. В других провинциях будут с каждым годом распространяться чувства, господствующие ныне в Венгрии; с каждым годом нынешний порядок дел будет все исключительное поддерживаться только [вооруженным насилием; военный деспотизм и беззаконное управление] с каждым годом будут все увеличивать дефициты и изнурять все области. Но что ж из того? Разве в массах распространилось ясное убеждение, что подобный порядок дел неизбежен при существовании габсбургского дома? Вовсе нет. Правда, в одном из переведенных нами писем говорится, что теперь не редкость услышать в Вене враждебные выражения о династии. Но, во-первых, в каком кругу они слышатся? В каком-нибудь так называемом образованном обществе, которое составляет незаметную каплю в море населения. Во-вторых, даже из этой горсти людей очень немногие произносят свои слова с прямым и твердым убеждением, а почти все другие только так себе болтают на досуге, вовсе не будучи непоколебимы в этих мыслях; напротив, оставаясь в душе верными подданными. Людей, которых династия могла бы действительно считать своими врагами, в Австрии очень мало. Мы уже не говорим о Тироле и о других немецких областях, не говорим о южных австрийских славянах [, которые обвиняют во всем только министров и генералов, советников и исполнителей]. Обратим внимание на темные чувства или предрассудки огромного большинства населения даже в тех областях, которые называются наиболее враждебными австрийскому правительству. Возьмем в пример Богемию и Венгрию. Чего хотят чехи? Быть отдельным королевством, находящимся в федеративном отношении к другим австрийским областям, имея только то общее с ними, что король чешский в то же время будет королем венгерским, эрцгерцогом австрийским, королем далматским, и прочее. Того же хочет и Венгрия. Что ж из этого следует? Власть оставалась бы все-таки в тех же руках, как теперь. Династия не могла бы примириться с унижением, которому подвергало бы ее федеративное и конституционное устройство. Имея в своем распоряжении войско и администрацию, она не замедлила бы восстановить нынешний порядок вещей, более выгодный для нее. Потому мы думаем, что существенной перемены в положении австрийских земель нельзя ожидать раньше того очень продолжительного срока, пока в массах созреют и упрочатся привычкой совершенно новые убеждения о нынешней австрийской династии. [При ней невозможен никакой иной порядок вещей, кроме нынешнего. "Ничто не вечно под луной", потому и Австрия когда-нибудь разрушится, мы даже положительно убеждены, что это неизбежно. Но] продолжительность времени, нужная для перемены укоренившихся предубеждений, внушает нам отрадную уверенность, что [на наш век еще продолжится нынешнее австрийское хозяйничанье и] благополучно переживет те опасности, каким может подвергнуться в более или менее скором времени: ведь пережила же Австрия наполеоновский разгром, пережила 1848 год; будем надеяться, что жизненной силы нынешних [предубеждений] достанет на перенесение еще нескольких подобных пароксизмов. [Но само собою разумеется, что после каждого пароксизма предубеждения ослабевают и раньше или позже ослабеют до такой степени, что явится возможность прочно утвердиться новому, лучшему порядку вещей7.
Очень может быть, что читатель теперь спрашивает себя: зачем же мы начали этот обзор изложением австрийских дел. как будто бы в них произошло или должно скоро произойти что-нибудь новое, между тем как все наши слова показывают, что в Австрии не произошло ничего нового и не может произойти до тех пор, пока не явятся какие-нибудь чрезвычайные обстоятельства. Мы начали с австрийских дел только для того, чтобы начать с чего-нибудь иного, а не с итальянского вопроса, о котором, наконец, утомительно стало нам каждый месяц повторять одно и то же, с вечным прибавлением одного и того же вывода: "читатель видит быстрое приближение развязки, на которую мы указывали в прошедший раз". Старая дурная рутина ужасно долговечна, -- Австрия существует как будто в подтверждение этому афоризму, а итальянское дело как будто нарочно ведется так, чтобы служить неопровержимым доказательством другой, не менее успокоительной истины: "самые законные потребности нового остаются страшно долго без удовлетворения, и только через длинный ряд неудач и поражений... конец осуществления..."].
Противоположность между английскою и французскою политикою в итальянском вопросе послужила для французских правительственных газет формальным предлогом к нападениям на Англию, которыми усилились постоянные опасения англичан, что император французов думает начать войну с Англии. Платный год этого дела соответствует обыкновенному способу, которым император французов подготовляет свою нацию к делам, нужным по его соображению. Читатель знает, что когда приготовления требуют долгого времени, можно провесть его следующим образом: сначала выставить причины к неудовольствию, они дадут право делать вооружения; но для успокоения противника через несколько времени можно показать в словах уступчивость и прекратить полемику; это не помешает продолжать вооружения. Такая смена угроз и мягкости может продолжаться до тех пор, пока вооружения будут кончены и наступит удобное время действовать решительно. Теперь отношения Франции к Англии находятся в периоде мягкости, которая была введена в них, главным образом, статьею Times'a, требовавшею объяснения враждебного тона, принятого французскими правительственными газетами. Французское правительство отвечало на это раскрытие его намерений циркуляром министра внутренних дел к французским префектам, которым предписывалось уведомить зависящие от них газеты, чтобы они остановили свою полемику против Англии. Это было в половине ноября нового стиля, и после того до сих пор продолжается затишье. Но мы не можем применять тона и содержания своих ежемесячных обозрений к ежедневным переменам тона в газетах, и по необходимости должны более держаться общего, довольно медленного развития в характере отношений. Читатель знает, что в последние два года общею чертою их было непрерывное усиление морских вооружений Франции и уверенности, что они имеют целью войну с Англией. Потому, не увлекаясь кратковременным и наружным прекращением недоверчивости, мы скажем несколько слов о фактах, из которых выводят заключение о намерении императора французов воевать с англичанами. Прежде всего мы приведем извлечение из статьи, помещенной в Revue Indépendante. Этот журнал служит органом орлеанистов, которые не одобряют никаких ссор с Англиею.
"Неизбежность войны с Англиею служит предметом всеобщих разговоров во Франции, все говорят, что она была бы очень популярна. А если б она и не была теперь популярна, легко было бы принять средства, чтобы дать ей популярность. Несмотря на сорокапятилетний мир, старая национальная вражда еще не погасла во французах. Особенно сохраняет она полную свою силу по всему прибрежью от Дюнкирхена до Байонны и считается патриотическою добродетелью. Это очевидно из тона статей против Англия в газетах, руководимых правительством Люди, близко знакомые с берегами Ламанша, Нормандии и Бретани, говорят, что ожесточенные нападения на Англию в правительственных газетах симпатично принимались прибрежным населением. То же самое в Париже. Вражда против Англии, пробуждаемая тайными поощрениями, усиливается с каждым днем, и англичане, приезжающие по делам в Париж, говорят, что не находят такого приема там, как прежде В высших административных кругах, в армии, во флоте, между работниками и торговцами постоянно идут об этом толки, и все согласны, что если война с Англиею будет отложена, то единственно по неоконченности приготовлений и по необходимости выбрать время. Содействие французов англичанам в китайской войне, во общему мнению, служит только к замаскированию плана, я чем сильнее говорят об этом содействия, тем лучим достигается эта цель8.
"Желание войны с Англиею очень понятно. Не говоря уже о чувствах особенной вражды к Англии, громадная армия из 600.000 или 700.000 человек, упоенных ласкательством и жаждущих повышения, натурально хочет иметь дело. Но от рядового до генерала, все войско желает войны именно с Англиею. Как о чрезвычайном исключении, говорят о словах одного генерала, который имел мужество объявить, что в случае войны с Англиею он выйдет в отставку. Но общее чувство армии восхищается мыслью о высадке в Англию -- об этом деле, которое "не удалось первой империи, но должно быть исполнено второю". 20 августа был дан в Версали обед 6.500 императорских гвардейцев. Столы были расставлены в оранжерее, и каждый солдат сидел на своем месте под командою своего офицера. В конце обеда публике позволили войти в толпы солдат и разговаривать с ними. Один из числа публики подошел к зуаву с огромным шрамом на лице и сказал: "Моя друг, вы можете гордиться своею раною, и она не портит вашего вида, хотя вы потеряли от нее глаз. Вы довольно уже сражались на свой век".-- "Довольно? Нет; если месяца через четыре, как мы надеемся, нас поведут в Англию, я попрошу, чтобы меня поставили первым". Рассказывают много таких разговоров. Другой зуав удивил даму, подле которой сидел в вагоне, объявив ей, что французская армия опять будет в деле на следующую весну.-- "Мы идем в Англию".-- "В Англию!" -- воскликнула изумленная дама.-- "Да, madame, в Англию, на следующую весну".-- "Зачем же?" -- "Отмстить за себя, отмстить!" -- "За что же отмстить? Франция и Англия в союзе. Они не могут воевать".-- "Будут воевать, madame. Я знаю англичан. Они хорошие солдаты Мы их уважаем, но ненавидим. Без войны нельзя".-- "Но за что же будет война? Я не понимаю".-- "А вот за что, madame. Мы побили Австрию за то, что она притесняла бедную Италию; теперь надобно побить Англию за то, что притесняет Индию и несчастную Ирландию".-- "В Англию перейти не легко".-- "Да, не легко, но все равно мы перейдем, и я, ваш покорнейший слуга, первый прошу, чтобы нас повели туда. Надеюсь, этого хочу не я один".-- "Разумеется, не вы один, -- подтвердил стрелковый сержант, сидевший подле: -- все хотят идти в Англию". Вот образец солдатских разговоров. Армии единодушно хочет войны; флот также: у него есть на это собственные причины. В войнах первой империи французский флот терпел сильнейшие поражения, и жажда мщения в нем имеет двойную силу. Матросы с восторгом говорят, как они перевезут войско в Англию. Но хладнокровнейшие из них замечают, что Франция не может начать войну ранее 1861 года, потому что нужно не менее полутора года для заготовления каменного угля. Боест, годичный запас которого простирался прежде только до 5.000 тонн, имеет теперь до 50.000 тонн каменного угля; в Шербурге также собран большой запас, но эти количества считаются недостаточными.