100,2
Только те державы, которые не принуждены участвовать в войне и не должны опасаться, что она приблизится к их пределам, были так счастливы, что сохранили свои фонды на прежней высоте.}.
Непоколебимость наших фондов на иностранных биржах свидетельствует о характере той политики, которой мы держались среди затруднительных столкновений, волновавших Европу в нынешнем году. Подобно Англии, мы старались предотвратить войну; но мы были счастливее Англии отдаленностью своею от предполагаемого театра войны, и возможность нейтралитета для нас, не существующая для Англии, выразилась сохранением наших фондов в такой твердости, которая не могла удержаться даже за английскими.
Действительно, Россия умела идти самым надежным путем в недавних политических столкновениях: подобно Англии, она старалась предупредить их; но, будучи свободнее Англии удержаться от всякого участия в угрожающей войне, она имела возможность действовать с успехом более счастливым, нежели Англия: мы знаем теперь, что конгресс, который остается последним средством предотвратить войну, составляется вследствие предложений России. Англия старалась достичь подобного результата, но ее голос не мог иметь такого влияния, как голос России, потому что сама она была, по несчастию, запутана в эти раздоры. Оставаясь чужда им, Россия, как видим, внушает теперь более уважения и доверия к себе, нежели самая Англия. Будем же надеяться, что каким бы путем ни пошли события в Западной Европе, мы сумеем удержаться в том счастливом положении, которое умели сохранить до сих пор среди всех заискиваний, просьб, предложений и обещаний. Мы понимаем, что, как бы выгодны ни казались обещания, никогда, никакими выигрышами не могут быть вознаграждены пожертвования, которых стоило бы участие в войне. Мы понимаем, что, как бы ни были справедливы наши сочувствия, как бы основательны ни были паши антипатии, выше всех симпатий и антипатий должна быть для нас забота о благе собственного нашего государства. Мы можем не любить австрийцев, можем желать добра Сардинии; но мы знаем, что выигрыш для Сардинии от войны -- дело еще загадочное, а потери и пожертвования, которых стоило бы участие в войне, могут быть высчитаны уже и теперь, до ее начала, или, лучше сказать, даже не могут быть вычислены, -- так огромны были бы они. Погибель двух, трех или больше сот русских людей, жизнь которых так необходима для их семейств, производительный труд которых так полезен для нации; расстройство финансов, которые, слава богу, приведены теперь в порядок; ослабление или совершенное прекращение всех добрых начинаний, расстройство торговли и промышленности, на много лет разрушение возникающего благосостояния, -- вот результаты, к каким привело бы нас участие в войне, мысли о которой мы, к нашему счастию, умели отвергать. Вся Сардиния не стоит таких пожертвований. "Но мы были бы рады наказать австрийцев за их поступки с нами в Крымскую войну, за те притеснения, каким подвергают они славян своего государства и какие поддерживают над славянами в Турции". Все это так; мы не можем не желать добра славянам, а что касается до австрийцев, то не только мы, но и никто в Европе не питает к ним особенного расположения. Но благоразумие выше всего. Досада и презрение выражались бы слишком неудовлетворительно, если бы выражались так, чтобы приносить сред самому досадующему. Мы не любим австрийцев -- это так, но искать войны, которая, как ни вредна была бы австрийцам, все же недешево обошлась бы и нам, это -- дело совершенно иное. Об этом не было бы нужды и распространяться, если бы корреспонденты французских газет не принуждали нас положительно заявить мнения русского общества своими, бог знает, откуда взятыми, известиями о каких-то будто бы воинственных желаниях русского общества. Берем наудачу одну из этих газет, еще очень рассудительную в сравнении с другими. Вот чем начинается новейшее письмо ее здешнего корреспондента:
"Слухи о войне здесь, как я у вас, по временам замолкают (пишет корреспондент Indépendance Belge из Петербурга 2 (14) марта), но с тою разницею, что здесь общественное желание вовсе не таково, как у вас: оно -- не в пользу мира. Русские согласятся на все, с большою охотою согласятся на все, лишь бы только получить возможность померяться с австрийцами. От ожидания, от неуверенности, даже от боязни видеть это желание обманутым, оно усиливается с каждым днем; это чувство -- повторяю свои прежние слова -- распространено во всех сословиях" (Indépendance Belge, 25 марта).
Это чувство распространено во всех сословиях русского общества! Мы также принадлежим к одному из сословий русского общества, но вовсе не имеем такого желания; мы встречаемся с людьми из других сословий и ни в ком не замечаем такого желания. Кто желает войны, в самом деле? Желают ли крестьяне или мещане, чтобы явилась надобность в усиленных рекрутских наборах; или желают купцы, чтобы расстроилась торговля и пострадали все промышленные предприятия; или желают помещики, чтобы блокированы были наши порты, чтобы прекратился отпуск хлеба, сала и всех сельскохозяйственных произведений за границу? Ни в одном из этих сословий мы не замечали таких удивительных желаний. Конечно, мы сумеем приносить нужные пожертвования, сумеем подчинить заботы о своем благосостоянии государственной необходимости, но только действительно нужные пожертвования, только для государственной необходимости. Если бы кто-нибудь вздумал нападать на нас, мы сумели бы отплатить за нападение. Но приносить ненужные пожертвования для удовольствия других, -- это было бы нерасчетливо; начинать войну без необходимости не желает наше общество, благодарное правительству за его миролюбивую политику, приносящую нам столько выгод.
Но, продолжают французские газеты, могут быть предложены выгодные условия для участия в войне. Что отвечать на эти? И надобно ли отвечать? Известна прочность тех союзов, в которых есть временная надобность приглашающему на союз, если приглашающий всеми прежними своими действиями уже доказал, что всегда имеет в виду исключительно собственные выгоды. Впрочем, кому интересно узнать об этом больше, тот найдет в приложении перевод статьи из газеты "Humbug".
Наконец, указывают на бедственное положение австрийских славян. Говорить откровенно об этом предмете -- дело не легкое у нас, потому что огромное большинство честных людей, в благородном сочувствии к нашим одноплеменникам, забывает об одном очень важном обстоятельстве, которое, как нам кажется, должно удерживать от желания прямых вмешательств в их отношения. Быть может, иные нас назовут противниками славян, защитниками австрийских немцев за то, что мы укажем на это обстоятельство и попробуем вывести из него заключение о том, до какой степени была бы полезна австрийским славянам наша помощь. Но мы просим людей, сочувствующих славянам, -вникнуть в наши слова хорошенько, -- нам кажется, что эти слова внушены нам именно любовью к славянам.
Славяне -- наши одноплеменники, это правда; они гордятся нами, а мы любим их, и это правда; но не должно забывать, что вот уже целую тысячу лет они и мы жили отдельно друг от друга в условиях совершенно различных, и потому приобрели гражданские привычки и общественные потребности, далеко не во всем одинаковые. Недаром говорят, что русская история самым резким образом отличается от истории всех других европейских племен, в том числе даже и славянских. Государственные учреждения получили и сохраняют у нас форму, нимало не похожую на все то, что когда-нибудь существовало или существует в Западной Европе. Западные славяне, смотря на нас издали, могут не замечать наших особенностей. Но мы должны знать себя лучше и должны понимать, могут ли наши формы соответствовать жизни и потребностям народов, участвовавших в европейской истории, которая так долго совершенно не касалась нас.
Мы нимало не виноваты в том, что отстали от других европейцев; но не подлежит спору то, что народные нравы у нас грубее, нежели в Западной Европе. Возьмем факты из самых простых и близких отношений. Русский муж еще не отвык от того, чтобы бить жену; отец и мать вместе еще не отвыкли от того, чтобы женить сына или отдавать дочь замуж, не осведомляясь об их согласии. У других европейцев такие факты представляются только редкими исключениями, противоречащими общим обычаям народа. Своим языком чех может быть очень близок к нам, но по своему обращению с женой и детьми он гораздо ближе к немцу, испанцу и какому хотите другому европейцу, нежели к нам. От народных нравов зависят формы общественной жизни. Мы приведем только одну черту общественного устройства. Чехи успели уже давно забыть о тех формах общежития, которые связаны с крепостным правом; у нас оно только теперь уничтожается, и результаты его еще долго будут оставаться очень сильными в нашем общежитии. Поэтому надобно думать, что наша жизнь совершенно не соответствует потребностям и привычкам западных славян. Если они думают иначе, они ошибаются по незнанию. Если мы сами думаем иначе, мы доказываем только то, что забываем об особенностях нашей жизни или не умеем ценить их по достоинству. Наши казанские татары могут говорить наречием очень близким к языку бухарцев и киргизов, но они привыкли жить совершенно иначе, нежели их восточные соплеменники, и надобно думать, что разница нравов поставила между ними преграду, разрушение которой не могло бы быть полезно для казанских татар. Конечно, этот пример вовсе не может служить параллелью; но мы хотели только сказать, что западные славяне участвовали в европейской истории гораздо долее и гораздо ближе, чем мы, и потому приобрели нравы и требования, соответствующих которым мы не находим у себя.