Конечно, мы этим вовсе не хотим сказать, что их настоящее положение хорошо или жалобы их на Австрию несправедливы. В сочувствии к бедствиям австрийских славян мы не уступим никому. Но мы желали бы только, чтобы сами славяне хладнокровнее рассуждали о средствах улучшить свое положение, а главное, чтобы они точнее изучали нашу жизнь с ее особенностями. По географическому положению самыми естественными посредниками в таком изучении должны служить поляки1. Теперь читателю, может быть, хотя бы до некоторой степени, известны основания, по которым и самое горячее сочувствие к австрийским славянам не представляется для нас побуждением одобрять вызовы французских газет к войне с Австриею. Не из особенного расположения к австрийским немцам, а из заботливости о судьбе самих славян мы находим, что они должны рассчитывать исключительно на свои силы для произведения улучшений в своем быте.
Читателю может казаться, что все наши соображения относительно войны запоздали. Многие ожидают теперь мирного разрешения всех дипломатических затруднений от конгресса, который должен собраться по итальянскому вопросу2. Но мы остаемся при прежних наших объяснениях об истинных причинах войны; в этих причинах не произошло ни малейшего изменения, стало быть, все дипломатические фазисы этого дела представляются нам касающимися только форм и оставляющими без перемены сущность отношений. Посмотрим, что будет делать конгресс; и если Сардиния в союзе с Наполеоном III удержится от войны, мы скажем, что конгресс успел совершить неимоверно трудный подвиг.
Мы не считаем особенно полезным делом перечитывать длинные депеши, в которых обыкновенно очень тонко излагаются мелочи и совершенно умалчивается сущность дела; точно так же едва ли есть особенная надобность тратить время на угадывание дипломатических комбинаций и проектов, содержимых в секрете: то, что есть в них действительно важного, бывает обыкновенно известно всем, а то, что остается секретом, относится почти всегда только к формам, которые не изменяют сущности дела, каковы бы ни были. Так, два месяца тому назад мы не считали нужным исследовать, действительно ли заключен и в какой форме заключен письменный трактат о союзе между Францией и Пьемонтом на случай войны; мы полагали, что письменное условие существует, а в какой форме и под каким заглавием писано оно, -- это все равно; прибавляли даже, что если б и не существовало особенного документа, установляющего такой союз, опять-таки было бы все равно, потому что сущность союза была бы изложена и гарантирована в каких-нибудь нотах, не принадлежащих по своему заглавию к так называемым трактатам. Нам также не казалось полезным напрягать усилия для отгадывания формальных оговорок, под которыми Франция обещает вооруженную помощь Сардинии, потому что оговорки и условия перетолковываются так или иначе, исполняются или не исполняются сообразно с отношениями и событиями, известными решительно каждому читающему хотя бы "Санктпетербургские" или "Московские Ведомости". Например, все равно, оборонительный и наступательный или только оборонительный союз заключен на бумаге: если будет выгодно подать помощь, то и наступательная война окажется оборонительной, а если невыгодно, то и в оборонительной войне окажутся обстоятельства, уничтожающие приложимость договора. Мы говорили, что сущность дела при договоре и без договора и при всякой форме договора остается одна и та же, известная всем: Пьемонт хочет войны, французское правительство хочет помогать ему и действительно будет помогать, если не возникнут события, которыми уничтожились бы надобность и возможность той политики, которую Наполеон III обнаружил на церемонии 1 января; это равнодушие к дипломатическим тайнам оправдалось теперь фактами. Франция, наконец, призналась, что союз существует, но что он только оборонительный, а с тем вместе слову "оборонительный" придается такое значение, что если Пьемонт двинет свои войска в Ломбардию и австрийцы будут принуждены обороняться, то все-таки будет объявлено, что Пьемонт ведет войну не наступательную, а только оборонительную: если так истолковываются формальные условия трактатов, то не все ли равно, как если бы не существовало никаких условий и никаких трактатов, а действия сообразовались бы только с отношениями и выгодами? В сущности оно так и бывает. Мы упоминаем о наших прежних словах вовсе не для хвастовства проницательностью или предусмотрительностью: хвастаться нам тут никак нельзя, во-первых, потому, что не мы сами изобрели соображения, оказавшиеся верными, а только нашли их в газетах, считающихся хорошими в Западной Европе; во-вторых, и газетам этим не было нужды в особенной проницательности для представления принятых нами соображений, естественно вытекающих из всех фактов новой политической истории. Мы только хотели привести пример, которым оправдывался бы излагаемый нами теперь взгляд на значение собирающегося ныне конгресса в развитии итальянского вопроса.
Мы хотим сказать, что и от этого конгресса, как ни важен кажется он, не должно ожидать сильного влияния на ход событий, а тем менее надобно придавать особенную важность тем из относящихся к нему подробностей, которые еще не обнародованы. Корреспонденты газет могут представлять догадки и споры об этих частностях, но подобные толки пригодны только для занятия разговорами от нечего делать.
Например, где соберется конгресс? В Баден-Бадене, Брюсселле, в Аахене, как говорили прежние известия, или в Карльсруэ, как утверждают последние известия? Нам кажется, что этим должны интересоваться только лица, которым надобно будет ехать в город, избранный местом конгресса; да и для них вопрос важен только в том отношении, имеет ли город этот хорошие гостиницы с удобными квартирами, хорош ли климат в городе и представляются ли в его окрестностях приятные пейзажи для прогулок. Какие лица будут уполномоченными на конгрессе? Действительно ли сами министры иностранных дел съедутся на совещание или вместо них будут заседать какие-нибудь другие дипломаты? И это все равно: как бы то ни было, конгресс будет составлен из уполномоченных очень высокого сана, т. е. будет иметь очень высокую официальную торжественность. Но, может быть, важнее вопрос о том, составится ли конгресс только из уполномоченных пяти великих держав или будут допущены, в товарищи к их уполномоченным, уполномоченные Сардинии? И если будут допущены сардинские уполномоченные, то с полным делиберативным или только с консультативным голосом? И в последнем случае будет ли дан консультативный голос и другим итальянским государствам? Или конгресс, составляемый исключительно пятью великими державами, предложит итальянским государствам образовать отдельную конференцию, мнения которой будут спрашиваться конгрессом, когда он почтет нужным? -- Обо всем этом спорят, как однажды при нас очень образованные люди горячо спорили о том, надобно ли писать "Житомир" или "Житомір"? Положительно утверждают, что Франция требует, а Австрия отвергает допущение Сардинии шестою державою в конгресс с делиберативным голосом. Но что Франция хочет этого, а Австрия не хочет, это каждый из нас мог бы знать и сам, хотя бы ни слова не говорилось о том в газетах. Чем решится это разноречие и другие спорные пункты, решительно все равно: хотя бы голос на конгрессе был дан не только Сардинии, но также Испании, Португалии, Швеции и даже княжествам Вальдекскому и Книпгаузенскому, все-таки ход переговоров будет исключительно зависеть от расположений пяти великих держав; и наоборот, хотя бы Сардинии не дали не только делиберативного, но и консультативного голоса, все-таки каждая из пяти великих держав будет сообразоваться в своих расположениях с силами и наклонностями тех второстепенных государств, которые замешаны или могут быть замешаны в это дело.
Но кроме вопросов о форме конгресса есть споры о том, каковы будут предметы его совещаний и к чему могут привести эти совещания в том случае, если Франция и Пьемонт найдут удобным отказаться от разрешения вопроса вооруженною рукою. Тут опять все существенное ясно из общеизвестных фактов, а все составляющее дипломатическую тайну вовсе не важно. Австрия согласилась участвовать в конгрессе, -- из этого видно, что суду конгресса будут подлежать, по его формальным условиям, только итальянские государства, а не сама Австрия: если бы конгресс собирался за тем, чтобы решить, должна ли Австрия сохранить свои итальянские провинции или должна возвратить им независимость, Австрия не согласилась бы на конгресс. Итак, конгресс собирается формальным образом для рассмотрения внутреннего положения Папской области, Тосканы и Модены, отчасти Неаполя и Пармы. Начнут рассуждениями о том, какие надобно сделать улучшения в администрации этих государств, чтобы правительства их приобрели расположение своих подданных и могли держаться на своих ногах, не опираясь на австрийские и французские штыки. Угодно ли знать, к чему приведут эти совещания? Подвергнутым обсуждению правительствам даны будут советы двоякого рода: во-первых, исправить недостатки их законодательства и администрации, во-вторых, усилить и преобразовать военную силу для охранения порядка при новых законах и улучшенной администрации. На первые советы итальянские правительства дадут ответ, что вполне им сочувствуют, но что, к сожалению, разные неблагоприятные обстоятельства препятствуют их исполнению в настоящее время; второй совет они также одобрят и по возможности исполнят его. Конгресс решит, что так как второе дело, т. е. сохранение порядка, составляет основу первого, т. е. законодательных улучшений, то французские и австрийские войска должны быть выведены из итальянских герцогств, из легатств, из Рима и Чивита-Веккии, когда домашние правительства этих земель устроят свои войска до надлежащей степени, и совет этим правительствам ускорить по возможности такое дело послужит заключением совещаний и решений конгресса по этому предмету.
Но ограничатся ли занятия конгресса этим предметом? -- Ни мало. Правда, по формальным основаниям, принятым для конгресса Австриею и Франциею, без сомнения, определено, что не должно быть речи о внутренних делах Австрии и Пьемонта, потому что оба эти государства -- державы самостоятельные, не нуждающиеся в чужой помощи для охранения порядка, стало быть, вмешательство других держав в их внутреннюю политику было бы нарушением этикета, принятого так называемым международным правом. Но это все равно. Сардиния и Франция от имени Сардинии будут жаловаться на Австрию, Австрия -- на Сардинию. Обе стороны будут сваливать одна на другую необходимость вооружений, сделанных ими. Австрия будет говорить, что политика нынешнего сардинского кабинета противна спокойствию Европы, т. е. будет косвенным образом предлагать замену Кавура предводителями правой стороны, которые сами по себе могут быть совершенно честны, но опираются на иезуитов и абсолютистов. Сардиния будет требовать в управлении Ломбардо-Венецианскими провинциями таких изменений, при которых Австрии не было бы надобности содержать в Италии сильную армию. Австрия на это будет отвечать, что сделала все, что могла, что ни в Ломбардии, ни в Венеции нет недовольных, а, напротив, все очень довольны австрийским правлением, а что если есть между 5 миллионами ее итальянских подданных каких-нибудь сотни две недовольных, то это -- люди беспокойного характера, дурных мыслей, неблагонамеренные интриганты и честолюбцы, которых никто из миланцев и венециан не слушает, и что сильную армию в Италии должна содержать она вовсе не по недовольству своих итальянских подданных, а только для ограждения себя от честолюбивых замыслов Пьемонта. Австрия имеет 700 000 войска, стало быть, вывести ее на иной путь нельзя иначе, как силою оружия. С Пьемонтом было бы можно справиться и так называемым моральным принуждением, но он опирается на Францию, стало быть, и его нельзя словами сбить с его уверений, что переменить политику ему невозможно и что, впрочем, его политика совершенно миролюбива. Что же тут будет делать конгресс? Разноречие так и остается разноречием; конгресс разойдется, склонив враждующие державы разве к тому, чтобы та и другая сторона обещались не начинать военных действий и отвести свои войска на несколько миль от границы. Только и сделает конгресс по этому вопросу, в котором и заключается сущность дела. Впрочем, напрасно мы говорим, что он сделает это, -- это уже сделано: обещания не начинать войну даны с обеих сторон и посланы или на-днях будут посланы приказания тем или другим войскам отступить от границы. Стало быть, в сущности, все уже сделано, что мог бы сделать конгресс. Или нет, мы опять ошибаемся: он может потребовать возобновления и усиления как миролюбивых обещаний, так и приказаний об отступлении. Особенно последнее, вероятно, понадобится; известно, что генералы по какой-то странности не всегда слушаются приказаний, передаваемых военными министрами по желанию министров иностранных дел. Например, австрийскому генералу Шварценбергу и прусскому генералу Йорку в 1812 году много раз приказывали делать так, а они все-таки делали иначе.
Словом сказать, конгресс -- просто отсрочка, на которую Австрия согласилась для того, чтобы не сказали, будто она отвергает пути к примирению, а Франция -- для того, чтобы занять чем-нибудь время до тех пор, пока Франция сообразит, удобно ли ей начинать войну, или, если она уже решила это, то пока она кончит свои вооружения и устроит свои отношения к другим державам так, как ей хочется.
Все эти отношения остаются совершенно в прежнем виде, кроме разве той перемены, что три великие державы, являющиеся посредницами, теснее сблизились между собою. Но мы выражаемся об этом фразою вовсе не положительною: чтобы говорить наверное, нужно было бы точнее, нежели мы знаем, знать взгляд одной из великих держав на политику Франции в настоящую минуту. Вот это единственный неизвестный наверное пункт дела, а многое от него зависит, потому что если бы между тремя державами было то же согласие, существование которого известно о двух из них, именно об Англии и Пруссии, то шансы мира несколько увеличивались бы3.
Впрочем, и тут мы ошибаемся. Настоящее расположение нейтральных держав известно с достаточной точностью, и, говоря о том обстоятельстве, от которого увеличивались бы шансы мира, можно только желать его в будущем, потому что, если бы совершенное согласие между нейтральными державами существовало теперь, этот факт не мог бы скрываться и двух недель: газетные известия обнаружили бы его тотчас же, а прения в английском парламенте через несколько дней подтвердили бы достоверность слухов. Но этого нет, а, напротив, несомненные признаки показывают, что нейтральные державы держатся в различных положениях относительно распрей между Франциею и Австриек).