Потому надобно думать, что согласие на конгресс еще не уменьшает вероятность войны. Такой взгляд на положение дел подтверждается и состоянием курсов: они не поднимаются или, поднявшись, тотчас же падают; это значит, что западные биржи мало верят в близость примирения. Другим свидетельством решимости на войну служит то, что Франция не останавливает своих вооружений, напротив, в последнее время сделаны распоряжения, еще прямее прежних указывающие на близость войны. Французские войска сосредоточиваются на юге все в большом количестве. Говорят, что теперь в Лионе и в окружности его расположено до 120.000 человек, которые могут быть собраны в одну массу в течение 12 часов. Из Алжирии продолжают перевозить во Францию самые отборные боевые войска; между прочим, привезены тюркосы, стрелки из алжирских туземцев, нечто вроде прежних зуавов. До сих пор тюркосы не были выводимы из Алжирии, и надобно полагать, что их не стали бы тревожить понапрасну. Наконец, надобно заметить, что во всех французских пехотных полках формируются теперь четвертые баталионы. О том, что продолжаются вооружения в Сардинии и соответственные им вооружения в Австрии, не надобно и говорить.
Словом сказать, у Франции и у Сардинии остаются прежние побуждения к войне, стало быть, вероятность войны остается прежняя. В каком-то салоне Гиэо очень метко характеризовал необходимость воинственной политики для нынешней французской системы словами: "c'est une impossibilité inévitable" -- "это неизбежная невозможность". Действительно, вести войну против желания нации, войну, в которой союзницами Австрии будет Пруссия, Англия и вся Германия, и притом такую войну, которая разбудит в Италии принципы, противоположные основаниям нынешней французской системы, -- это очевидная невозможность; но в то же время без войны обойтись нельзя, она представляется единственным средством продлить существование нынешней системы. Положение очень затруднительное, и, как выйдет из него Франция, мы не знаем. Правда, есть выход: устранение из французской жизни элементов, своим противоречием с ее потребностями ведущих ее на войну, которая бы своим шумом заглушила противоречия. Есть причины думать, что этот выход ближе, нежели обыкновенно полагают 4. Усилия нейтральных держав могут отсрочить войну на три, на четыре месяца; тогда будет поздно начинать поход, и Франция может сказать, что, твердо решившись на войну, она откладывает ее до весны. Это будет средством продолжить шум внешней политики, т. е. уклониться на некоторое время от невозможности, соединенной с неизбежностью; это многие находят правдоподобным. Но если бы случилось так, то в течение года могли бы исчезнуть из французской жизни элементы, ведущие к войне, потому что их недолговечность обнаруживается. Если же нет, -- война остается неизбежностью. Близости изменения, о котором мы говорим, верят не многие; но случиться ему не так трудно, как полагают поверхностные наблюдатели. Мы возвратимся к этому предмету впоследствии, а теперь обратимся к событиям во внутренней политике другой державы, которая спорит с Франциею за политическое преобладание в Западной Европе.
Теперь (26 марта) мы еще только по телеграфическим депешам знаем, что английское министерство, потерпев поражение по вопросу о реформе, объявило, что распустит парламент. Мы еще не имеем подробных известий о том, какие позиции приняты были разными партиями в последнюю минуту борьбы и в каком положении каждая из них увидела себя по окончании битвы. Мы можем пока довести рассказ о формальных действиях в зале палаты общин только до дня подачи голосов о предложении Росселя; сведения наши о развитии внутренней стороны этого вопроса кончаются еще двумя или тремя днями ранее; но если мы принуждены отложить до следующего раза многие подробности, которые были бы очень уместны здесь, то все-таки можем уже довольно отчетливо понимать положение дел, о котором сообщены отрывочные известия телеграфическими депешами.
Читатель знает, что торийское министерство держалось только помощью независимых либералов, которые получали от него больше уступок, нежели имели от Пальмерстона; знает также, что когда в решительном деле, в билле о реформе, Дерби и д'Иэраэли выказали, наконеу, свою натуру, т. е. отсталость и обскурантизм, независимые либералы, в лице Робака, объявили, что лишат их своей поддержки, если они не покаются в своих грехах. Читатель знает также, что предводителем парламентской оппозиции против билля явился Россель, оттеснив Пальмерстона на второй план. Независимые либералы, как мы говорили, обещали ему поддержку, чтобы отвергнуть торийский билль. Теперь видно, что после того между Росселем, т. е. партиею чистых вигов, и Брай-том, т. е. независимыми либералами, велись переговоры о том, что делать после поражения торийского министерства. Брайт указывал сущность этих переговоров, когда на митинге в Манчестере (17 марта) объявлял, что лорд Россель может, если ему угодно, сделаться главою министерства, но что необходимым условием к тому ставится для него принятие в кабинет новых людей, составление такого кабинета, который бы не имел исключительного аристократического характера, до сих пор принадлежавшего всем без исключения английским кабинетам. Это значило требовать от Росселя слишком далекого отступления от аристократических обычаев. Через несколько времени вигам нельзя будет обойтись без такой уступки, но теперь они не согласились на нее, не захотели впустить в кабинет Брайта и Робака; зато Брайт и Робак не отворили им самим двери в кабинет. Это одно из трех обстоятельств, объясняющих развязку битвы. Несмотря на все взаимные огорчения, которые Россель и Пальмерстон наносили друг другу, Россель все-таки предпочел, разорвав переговоры с Брайтом, начать переговоры с своим соперником между вигами. И тут дело не удалось, чего и следовало, разумеется, ожидать: Россель и Пальмерстон оба были первыми министрами, оба хотят вступить в кабинет не иначе как первыми министрами. Историю их переговоров довольно забавно изложил The Weekly Magazine в шутливом стихотворении "Политическое слияние", The Political Fusion:
"Пальмерстон сказал Росселю: -- "Джон, мы слишком долго оставались врагами; вот теперь есть нам обоим случай послужить отечеству и королеве, -- не себе самим послужить, -- в нас нет таких низких мыслей. (Тут он подморгнул.) Мы не ищем власти. Джон".
Тогда Россель сказал Пальмерстону: -- "Одобряю твою мысль; соединившись, мы легко столкнем лорда Дерби с должности; разумеется, мы сделаем это не ив желания получить место; такого своекорыстия мы стыдились бы. (Тут он тоже подморгнул.) Единственная наша цель быть полезным отечеству".
-- "Хорошо, -- сказал Пальмерстон, схватив руку Росселя: -- наконец-то мы поняли друг друга, и я горжусь тем". На это Россель сказал Пальмерстону: -- "Мы тотчас же устроим эту штуку и в минуту выгоним лербистов".
-- "А кто же будет первым министром?-- сказал Пальмерстон: -- значит, я?" -- "Ну вот, -- поспешно возразил Россель.-- Я решительно не вижу, почему же ты; разве я хуже тебя?" -- "Гораздо лучше меня ты, Джон, но министром внутренних дел ты будешь чрезвычайно дельным".
-- "Нет, ты, милый Пальмерстон, -- самая яркая звезда в иностранной политике. Не скромничай, мой друг; весь свет знает это. Так вот, я буду первым министром, а ты занимайся иностранными делами".-- "Ну, нет, брат, погоди", -- возразил Пальмерстон.
И мог бы произойти из этого жаркий спор, но Пальмерстон быстро вытащил из кармана пенни и бросил вверх. "Решотка", сказал Россель. Проигрыш или выигрыш выпал ему, -- это мы скажем, когда они войдут в кабинет".