От исторической истины отступает этот рассказ только тем, что Россель и Пальмерстон не придумали разрешить спорного пункта посредством орлянки. До последней минуты Пальмерстон оставался враждебен Росселю, и на этом основывалась надежда Дерби получить от него защиту. Это было вторым обстоятельством, определившим развязку дела.
Впрочем, не надобно обольщаться этими насмешками и верить, что в самом деле спор, например, между Росселем и Пальмерстоном за то, кому быть первым министром, относится исключительно или главным образом к личному честолюбию. Оно может играть тут свою роль, но простор для него невелик: за тем и за другим предводителем стоит партия, политику которой он обязан проводить; эта партия решает, как должен действовать ее предводитель во всех важных случаях, и его личное честолюбие служит, как и его таланты, только орудием к осуществлению известной политики. Общая политика кабинета определяется мнениями первого министра, т. е. той партии, которая действует через него. Переговоры шли о том, которому из двух отделов вигистской партии взять перевес над другим, и могут ли они примириться настолько, чтобы один отдел видел исполнение своих основных убеждений в действиях другого. Если бы партии сошлись в своих убеждениях, они заставили бы своих предводителей примириться или отвергли бы их. В дальнейшем рассказе будет пример того, как личные желания предводителя партии должны смиряться перед требованием партии, представителем которой он служит. Если нельзя считать личное честолюбие важным двигателем даже во взаимных отношениях партий, столь мало разнящихся по убеждениям, как пальмерстоновские и росселевские виги, то еще гораздо менее участие личного честолюбия в борьбе или переговорах партий, существенно разнящихся между собою по убеждениям, как, например, тори и виги или виги и независимые либералы. Само собою разумеется, что если Россель, т. е. его отдел вигов, не согласился дать Брайту и Робаку тех мест в кабинете, которых они требовали, тут вопрос был не о том, что некоторым значительным вигам по личному расчету неприятно было отдать другим людям министерские места, кандидатами на которые считали они себя, -- если б они лично и подчинялись такому своекорыстию, партия умела бы укротить его или обратить непокорных в совершенное ничтожество. А у Робака или Брайта личное честолюбие уже совершенно исчезает перед торжеством принципа: Кобдена или Брайта ввести в кабинет, это все равно и для Кобдена, и для Брайта; тут дело не в том, я или ты получаешь личное возвышение, а только в том, что получает правительственную силу принцип, защищаемый обоими. Точно так же, если бы, например, велись переговоры между вигами и тори, важность была бы не в том, Дерби или д'Израэли требует себе известного места, а только в том, дается ли известное место -- все равно -- тому или другому из них. При всем своем честолюбии д'Израэли должен был бы совершенно забыть тут личный вопрос.
К литературным делам мы несколько привычнее, нежели к политическим, и потому характер подобных сближений, переговоров и разрывов мы можем до некоторой степени объяснить сравнением их с литературными случаями. Положим, например, что основывается новый журнал; положим, что его редактором делается человек так называемых западнических мнений. Если он приглашает к участию в журнале кого-нибудь из славянофилов, это значит не то, что между ними существуют личные хорошие отношения, а только то, что журнал по обстоятельствам времени хочет защищать такие принципы, которые выше предметов несогласия между обеими партиями, например, гласность или освобождение крестьян, или улучшение судоустройства, и не будет обращать почти никакого внимания на те предметы, в которых две партии несогласны. Если кто-нибудь из славянофилов принимает предложение, это значит, что вся партия его одобряет образ действия, предполагаемый журналом. Само собою разумеется, мы предполагаем приглашающего редактора и приглашаемых сотрудников людьми дельными, пользующимися значительным положением в своей партии: о людях ничтожных никто не хлопочет, никто их не приглашает и никто не принимает приглашений, делаемых ими. Посмотрим же теперь, могут ли иметь личные расчеты важное место в таком деле. Что было бы, например, если бы сотрудник-славянофил согласился участвовать в журнале не для проведения мыслей, которым сочувствует его партия, а только по денежным выгодам или по тщеславию, т. е. если бы он принял участие в журнале без одобрения своей партии. Люди, сочувствующие славянофилам, не сочувствовали бы тогда журналу; сотрудник был бы бесполезен для журнала, т. е. играл бы в нем жалкую роль; даже его тщеславие было бы разочаровано, и он скоро бы отказался, если бы еще раньше того редактор не отказал ему, как человеку бесполезному. Таким образом, даже тут, в деле маловажном по сравнению с управлением национальною политикою, личные отношения и расчеты не могут иметь важного значения перед интересами принципов. Нечто подобное, только в гораздо значительнейших размерах, бывает сущностью переговоров между важными людьми политических партий в Англии при составлении министерства.
Быть может, мы слишком заботились о разъяснении отношений, из которых возникли два обстоятельства, имевшие влияние на развязку прений по биллю о реформе. Мы хотели показать, что в переговорах между Росселем и Брайтом, между Росселем и Пальмерстоном о составлении нового министерства дело шло не о личных отношениях, а собственно о степени влияния, какое должны иметь на политику составлявшегося кабинета различные политические принципы. Если один требовал себе и своим приверженцам известных мест в кабинете, другой не находил возможным пожертвовать этими местами, желая оставить их за собою и своими кандидатами, -- лица тут были только представителями принципов; вопрос об известных местах для лиц был вопросом о степени влияния принципов известной партии на политику. Быть может, читателю не было надобности в наших объяснениях, чтобы не ошибаться в этом и не предполагать силы личных отношений и расчетов там, где говорится у нас о лицах. Фамилия тут служит только для краткости выражения вместо слов "партия, имеющая такие-то убеждения и выбравшая своим органом такого-то человека". Третье обстоятельство, имевшее влияние на развязку дела, будет ясно для каждого без всяких объяснений.
При неизвестности того, войною или миром разрешится итальянский вопрос, и в Англии, как повсюду, люди совершенно одинаковых мнений обо всем могут думать различно о степени вероятности того или другого решения. Это зависит от степени оптимизма или пессимизма в характере и от степени личного знакомства с европейскими дипломатическими отношениями. Если предполагать, что война не только неизбежна, но и не будет отсрочена на три-четыре месяца, а вспыхнет на-днях, то, конечно, англичанин не должен желать распущения парламента, потому что присутствие парламента вовсе не ослабляет правительство, или, по английскому выражению, "корону", как у нас многие полагают по совершенному незнанию, а, напротив -- чрезвычайно усиливает могущество "короны". Королева Виктория и ее королевство не имели бы и половины того могущества, каким теперь обладают, если бы у них не было парламента5. У нас все думают только о том, что парламент стесняет министерство, или, по английскому выражению, "правительство" и "администрацию". Напротив. Повеление, подписанное Наполеоном III, не имеет во Франции десятой части той действительной силы, как повеление, принятое королевою Викторией) в Англии. Для людей, обманываемых формами, это кажется странно; но стоит только подумать о сущности дела, и мы увидим, что оно так и непременно должно быть так. Фульд или Валевский очень часто в душе не желали бы исполнения тех мер, исполнение которых поручается им. Как же будут исполнены эти меры? Обыкновенно исполняются они без усердия, часто искажаются, еще чаще исполяются только для формы, так что на деле производится вовсе не то, о чем отдано приказание и об исполнении чего подается отчет на бумаге. Франция в значительной степени имеет право называться бумажным царством. Подумаем только о том, какому ослаблению, искажению и пренебрежению должно подвергаться там в исполнении каждое дело, проходя по разным инстанциям, сверху вниз, когда сам министр часто делает под рукою все возможное для ослабления меры, когда из 87 префектов половина враждебна в душе министру, другая половина считает себя умнее его, и когда все они знают, что даже сам министр требует исполнения только на бумаге, и когда, наконец, каждый префект находится к исполнителям, своим подчиненным, в таком же положении, как министр к префектам, т. е. должен действовать через людей, нимало не сочувствующих ни ему, ни предмету его приказаний. Правительство действует в потемках, не зная, на кого может положиться, и в большей части случаев не имеет усердных исполнителей, не имея в то же время и средств удостовериться, действительно ли приказания исполняются. Ничего подобного, никакой подобной путаницы и бессилия, нет при парламенте. Каждое распоряжение принимается целою партиею, т. е. бесчисленным множеством людей во всех классах общества, как личное дело каждого из них; и каждый из них всячески содействует надлежащему его исполнению. Обязательство в этом уже наперед дано ими, еще до обнародования распоряжения, и дано оно с действительным желанием дать и исполнить его. Опора парламента так сильна, что правительство, или "корона", заметно ослабевает даже в те короткие промежутки, которые бывают между сессиями парламента. Два или три месяца тому назад "корона" удостоверилась, что ее повеления исполняются усердно и добросовестно; но этого краткого периода бывает достаточно, чтобы она утратила часть той основательной самоуверенности, которая сообщалась ей присутствием парламента. И только когда он соберется снова" чувствует она возвращение своей прежней силы.
Шум производят вообще только те дела, относительно которых мнение не установилось; в чем все согласны, о том не бывает длинных разговоров. Потому и до нашего слуха доходят только те дела парламентской жизни, в которых парламент разделен на партии; но не должно забывать, что, кроме этих шумных дел, происходит множество других, гораздо важнейших, о которых никто не спорит, в которых "корона" не слышит от парламента ничего, кроме единодушного одобрения и искренних обещаний его сильной помощи. Читатель может вспомнить, как парламент отвечал на изложение действий "короны" по итальянскому вопросу: члены всех партий в один голос сказали: "да, совершенно так; каждый из нас действовал бы точно так же, мы все содействуем "короне", и что бы ей ни понадобилось, она ни в чем не будет иметь недостатка". Об этом случае мы узнали, потому что им интересуется не одна Англия, но и весь континент; но каждый день решаются с таким же согласием дела, не касающиеся до других держав и важные только для самой Англии. Например, все суммы, нужные правительству, вообще получаются без всякого затруднения.
Но возвратимся к нашему рассказу. Мы видели, что в присутствии парламента правительство гораздо сильнее и смелее, нежели в те промежутки, когда оно не может ежедневно удостоверяться в сочувствии представителей нации. Поэтому люди, ожидающие войны на-днях, не хотели бы поставить вопрос о реформе так, чтобы от него произошел перерыв в заседаниях парламента, хотели бы придать ему такой мягкий оборот, чтобы министерству не было надобности распускать нынешний парламент и назначать новые выборы; а распущение парламента представлялось одним из шансов, возникающих от принятия большинством таких предложений, на которые министерство не изъявило своего согласия. Такие люди были и между вигами, и между тори; но тори и без того подавали голос за министерство; виги все-таки должны были поддерживать предложение, клонящееся к заменению торийского министерства их собственным. Потому влияние на способ подачи голосов могло оказываться от этого обстоятельства только между независимыми либералами. Когда расстроились их переговоры с Росселем, т. е. вступление их самих в кабинет, они остались равнодушными к вопросу о перемене министерства, и некоторые из них решились подать голос за торииское министерство только для того, чтобы правительство не оставалось без помощи парламента в столкновениях по итальянскому вопросу. Важнейшим из таких людей был Робак.
Имея в виду три обстоятельства, изложенные нами, можно довольно ясно понимать причины, которыми была приведена развязка дела, противная и желаниям министерства, и желаниям, по крайней мере, двух третей членов палаты общин.
В парламентских прениях прежде всего обнаружилось влияние последнего из обстоятельств, замеченных нами. Еще задолго до собрания парламента на шеффильдском митинге по вопросу о реформе Робак, депутат Шеффильда, уже выразил свое мнение, что итальянский вопрос своею затруднительностью должен в совещаниях парламента взять верх над делом о реформе. Он полагал даже, что парламент, развлеченный войною, не успеет заняться реформою. Война не вспыхнула так рано, как он опасался, но все-таки он думает, что со дня на день надобно ждать ее, и потому присутствие парламента необходимо для "короны". Когда приблизился срок, назначенный для прений о предложении Росселя, которым могло быть министерство низвергнуто или принуждено распустить парламент, Робак почел своею обязанностью сделать усилие для предотвращения такой необходимости. За три дня до начала прений о предложении Росселя он сказал, что хочет обратиться с советом к лорду Росселю и к министерству. Образ действий, принятый лордом Росселем, сказал он, должен повести к перемене министерства или распущению парламента.
"Перемена министерства при нынешних обстоятельствах, -- продолжал он, -- может произвесть страшные бедствия на континенте; распущение парламента может произвесть немедленный взрыв войны. Почему так, позвольте мне объяснить. Европа не понимает Англии. Она подумает, что от распущения палаты общин все партии расстроились в своих отношениях и что исчезло могущество общественного мнения в Англии, а мир в Европе держится силою английского общественного мнения (аплодисменты). Если только Европа подумает, что сила эта исчезла, на другой же день возникнет хаос и кровопролитие в целой Европе (браво!). Сильно занятый этими соображениями, я против благородного лорда (Росселя) оставить тот путь, по которому он хотел идти. От него зависят теперь судьбы нашей земли, и путь, им избранный, может навлечь на нас неисчислимые бедствия".