Потому Робак просил Росселя поступить теперь так, как он поступил в прошедшем году в индийском вопросе. Индийский билль Дерби так же, как теперь вопрос о реформе, возбудил против себя неудовольствие в большинстве палаты. Чтобы дать министерству возможность избежать формального порицания палаты, Россель предложил ей, прежде нежели займется она этим биллем, обсудить независимо от него важнейшие стороны дела, чтобы министры могли составить новый билль сообразно этим решениям. Таким образом, закон был составлен в смысле большинства, противного первоначальным идеям министерства, а министры все-таки избежали формального столкновения с большинством, и не нужно было им ни выходить в отставку, ни распускать парламент. Робак просил Росселя и теперь поступить подобным образом, т. е. 21 марта, в день, назначенный для второго чтения билля, предложить парламенту вместо прений о билле заняться составлением отдельных решений по главным пунктам вопроса. Россель не согласился, но министерство чрезвычайно ободрилось несогласием Робака на образ действий Росселя. Оно получило надежду, что он вместе с некоторыми другими независимыми либералами будет вотировать против Росселя и что благодаря этому отпадению Россель останется в меньшинстве.
Потому министерство отказалось от мысли об уступчивости, которой хотело держаться. Оно предполагало, пользуясь неудачей Росселя и Пальмерстона в составлении условий, при которых они оба могли бы войти в кабинет, объявить, что, какие бы поправки ни были сделаны при комитетском совещании в его билле, оно ни одной из этих поправок не примет за существенно враждебную. Виги, не имея возможности составить кабинета, должны были бы принять такое объяснение, и торийское министерство, не подвергнувшись формальному порицанию, удержалось бы в кабинете. Теперь тори сделались отважными. Они предположили, что если объявят свое намерение считать принятие Росселевой поправки за прямое порицание своему биллю, то большинство отвергнет эту поправку, потому что следствием ее при таком объявлении было бы или падение министерства, или распущение парламента. Но было известно, что виги не могут составить нового кабинета, стало быть, необходимо оставаться прежнему кабинету за недостатком другого, стало быть, из двух шансов остается только один, именно распущение парламента; а именно этого опасаются некоторые независимые либералы, стало быть, подадут голос против Росселя.
Настало 21 марта. Все, кто мог, явились в палату общин посмотреть на ход борьбы. Палата лордов, хорошо чувствующая не слишком большую важность свою, посидела в своей зале с небольшим час и поспешила кончить свои бледные прения, чтобы всею массою посмотреть на истинных владык Англии в палате общин. Лордов пришло столько в палату общин, что недостало им мест в назначенной для них галлерее. Каждое заседание начинается представлением просьб, так что лорды успели видеть весь спектакль; просьб было множество, и все по вопросу о реформе, и все против министерского билля. Редкий депутат явился без такого приношения президентскому столу. И торийские депутаты несли, бедняжки, эти смертоносные для них посылки от своих избирателей. Вот встал Россель. Брайт и независимые либералы приветствовали его громкими аплодисментами; не отступившись от своего предложения, он помогал их делу сильнее, нежели сам предполагал, как мы увидим. Пальмерстоновские виги не аплодировали теперь, да и в продолжение речи аплодировали редко, только из приличия. После длинного разбора основных постановлений министерского билля он заключил: "словом сказать, я должен объявить прямо, что билль, предложенный палате, я считаю мерою самого вредного, оскорбительного и опасного характера". Раздались продолжительные аплодисменты. Объяснив, почему предложил только поправку ко второму чтению, а не прямое отвержение билля {Против этого способа действий было много порицаний со стороны тори. Они говорили, что если билль, по мнению Росселя, дурен, то надобно было прямо отвергать его, а не предлагать поправку к предложению о втором чтении. Россель отвечал па это, что в билле есть кое-что хорошее, именно, понижение ценза в графствах, но существенный характер его дурен. Предлагать простое отвержение значило бы вместе с дурным отвергать и хорошее; притом простое отвержение не указывало бы, что именно дурно в билле. "Предложение, мною сделанное, -- говорил он,-- прямо указывает это дурное и положительно определяет, каков должен быть характер билля, требуемого палатою". Читатель помнит, что предложение Росселя было: "Палата общин думает, что несправедливо и неблагоразумно (politic) поступать по способу, предложенному настоящим биллем, с существующим правом фригольдеров иметь голос в графствах, и что палата и нация не удовлетворяются никаким изменением избирательного права, не вводящим в графствах и городах расширения права голоса в размере более значительном, нежели какой предлагается настоящею мерою". С формальной стороны Россель достаточно оправдал свой образ действий, но существенная причина тут была другая: предложение, сделанное Росселем, скорее могло получить большинство, нежели простое предложение отвергнуть билль. Пальмерстон и его друзья могли бы сказать, что предпочитают известное, верное, хотя не совсем хорошее, совершенной неизвестности; могли бы сказать: вы отвергаете билль, но чем же вы хотите его заменить? Теперь у них не было этого предлога отделиться от Росселя. Притом предложение оставляло министрам формальную возможность оставаться на местах, не распуская парламент. Этим отчасти предупреждалось возражение, что при нынешних обстоятельствах нельзя принуждать министров к отставке или распущению парламента; можно было оказать: если они сделают то или другое, значит, они не считают обстоятельств слишком опасными, и во всяком случае ответственность должна ложиться на них.
Были и другие возражения против тактики Росселя, о которых мы не упоминаем и которые он также разбирает в своей речи.}, он продолжал: "да, бесполезно передавать в комитет этот билль; и замечания, сделанные поим уважаемым другом (Робаком), не заставляют меня изменять своего образа действий. Он говорил, что если мы остановим ход министерского билля, результатом этого может быть распущение парламента,-- я не пугаюсь этого. Я думаю, что при вопросе, от которого зависит судьба наша и наших потомков, останавливаться страхом распущения или какой-нибудь опасности, угрожающей нашим иностранным делам, было бы совершенно недостойно нас (браво!). Если наше решение будет противно проекту министров, пусть они поступают, как им покажется лучше. Если они почтут полезным распустить парламент, чтобы узнать мнение народа об этом вопросе, то, -- не знаю, как другие, а я не побоюсь этой апелляции (аплодисменты). Пусть они выставят свой билль на всех избирательных эстрадах Англии и посмотрят, какой ответ им будет дан (браво, браво!). И если агитация возрастет от этого, если общие выборы породят требования обширнейшие нынешних, ответственность за то будет на министрах, а не на нас (аплодисменты). А по отношению к опасности, что вспыхнет война, признаюсь, меня очень удивляет слышать и видеть в печати, что присутствие лорда Мальмсбери в министерстве иностранных дел служит обеспечением мира {Торийское министерство не так решительно в дипломатических делах, как было бы министерство вигов; притом лорда Мальмсбери осуждают за излишнее расположение к императору французов, а главное, он вовсе не отличный дипломат. Англичане думают, что если бы Англия с самого начала сильнее выказала себя против требований Сардинии и Франции, то опасность войны уже миновалась бы.} (хохот). Я вовсе не имею вражды к лорду Мальмсбери; но когда слышу, что его присутствие в министерстве иностранных дел служит обеспечением мира, я спрашиваю себя: где же такой простяк, который поверит этим словам? (браво, браво! хохот). Остается еще одно замечание. Говорят, что я руковожусь интересами партии или своими личными. Я считаю своею обязанностью не обращать внимания на такие обвинения, а идти путем, который мне кажется полезнейшим для отечества (браво, браво!). Никто не станет спорить, что много лет я принимал искреннее участие в этом вопросе".-- Лорд Россель в нескольких словах припомнил историю своих усилий по делу парламентской реформы и заключил речь словами: "имея такие убеждения, я не могу не думать, что билль, теперь предложенный, на каждом шагу должен встречать оппозицию, пока наконец он будет отвергнут. Я должен действовать так, оставляя без внимания все обвинения, каким могу подвергнуться (аплодисменты). Об этом великом вопросе реформы я могу сказать, что я защищал его, когда был молод, и не изменю ему теперь, когда стал стариком" (громкие аплодисменты).
Лорд Россель доказал, что министерский билль в деле парламентского устройства составляет не шаг вперед, а шаг назад, и потому должен быть отвергнут. Для ответа предводителю оппозиции министерство выбрало того из своих членов, который пользуется наилучшею репутациею; встал сын лорда Дерби, молодой лорд Стенли, которого торийская партия считает лучшею своею надеждою. Надобно заметить, что лорд Стенли -- самый либеральный человек в торийской партии, стало быть, лучше всех понимал, что дело, которое пришлось ему защищать, не совсем хорошо. Говорят, что он вовсе не одобряет билля, составленного его отцом и д'Израэли. Вероятно, он защищался бы не совсем удачно и тогда, если б не случилось происшествия, совершенно не предвиденного; но небывалый в парламентских летописях случай окончательно расстроил молодого оратора. Мы предоставим одной из английских газет рассказать это курьезное происшествие, заметив предварительно, что голос лорда Стенли отличается очень высокими нотами, вроде сопрано.
"Иногда сидишь целый вечер в комнате, не зная, что где-нибудь в углу висит клетка с певцом. Пожилые хозяева дома ведут речь, не возвышая голоса, и птичка сидит спокойно; но вдруг вбегает в комнату юноша, полный жизни и веселья, кричит, смеется, вносит веселость, спор и шум. Веселость заразительна, и Филомела вдруг заливается неудержимым потоком оглушительной радости и симпатии. Чем громче вы говорите, тем пронзительнее становятся ноты птички, пока, наконец, бесперые двуногие остаются побеждены и безгласны перед непокорным маленьким певуном.
"Ребенок в палате общин,-- какое нелепое сочетание слов! Да, настоящий ребенок в палате общий, крикливый ребенок... с таким голосом, которым покрывается всякий другой голос, который внушает внимание к себе собранию этих серьезных людей, и, наконец, по прошествии первой минуты изумления вызывает взрыв хохота у консерваторов, вигов и радикалов, у протестантов и католиков, у оранжистов и ультрамоитанцев, у всех без различия. Это был случай беспримерный в истории палаты общин. Гуси кричали и ослы ревели в этой палате, но ребенок!.. Пусть истолкователи знамений займутся этим предзнаменованием. Надобно ждать великих событий.
"Я говорил, что лорд Джон сел, и встал молодой лорд Стенли. Голос его был настроен высоко и поднимался все выше. Ведь тут был лорд Дерби, он смотрел на сына, не мог скрыть родительской гордости, не мог скрыть и значительной дозы родительского беспокойства. Палата слушала, и возбудилось внимание даже юнейшего члена толпы высокоуважаемых слушателей. В ту минуту, как замер и малейший шорох, а голос оратора поднялся до высочайших нот гневного упрека, пронзительный звук, в одну ноту с высокою трелью оратора, пронесся из галлереи дам. Это был ребенок!.. У французов есть поговорка: le ton va plus loin que le mot {Тон действует сильнее слова.-- Ред. }. Этот ребенок не был членом верноподданной оппозиции ее величества; он не был виновен в увлечении духом партий; он не хотел изгнать мистера д'Израэли и ввести лорда Росселя; он не хотел губить свое отечество, низлагать королеву и водворять республику; но слова президента были строги. Ребенок инстинктивно понял, что какой-то господин упрекает его в капризе и неприличии, и он огорчился несправедливым упреком, и он расплакался.
"В первую минуту изумление подавило все другие чувства. 600 пар глаз направились к позолоченной решетке, за которой сидят дамы. Не могу вам сказать, над чем хохотала палата: над смущением ли мама или над очевидной причиной невинного крика, или над переменой, происшедшей в молодом ораторе. Палата смеялась; но смеялся ли церемониймейстер палаты? смеялся ли тот член палаты, который узнал в крике сыновний голос и видел церемониймейстера, медленно встающего с кресел с грозным видом и идущего на галлерею с рукою, стискивающею эфес шпаги, и с похвалами памяти доброго царя Ирода? Будем надеяться, что молодой депутат с побледневшим лицом, побежавший за гневным церемониймейстером, был отец ребенка и что не произошло несчастия; будем надеяться, что расстроенная и дрожащая мама, бежавшая по коридору, спрятав ребенка под шаль, не встретила гневного джентльмена со шпагою.
"Но, молодой министр... Палата хохотала, а что делал лорд Стенли? С прискорбием я должен сказать, что он совершенно растерялся. По словам одних, он думал, что младенческий крик был чревовещательскою пародиею его " si выше линеек"; другие говорят, что лорд Джон велел принести этого ребенка с инструкцией) ущипнуть его при самом патетическом пассаже. Что справедливо, мы не знаем; но перемена в молодом ораторе была мгновенная: его убила маленькая птичка, вскрикнувшая за дамскою решеткою. Его голос упал на полторы октавы; его декламация потеряла всю пылкость и уверенность".