В самом деле, разнесся слух, что убийственный ребенок был сын лорда Джона Росселя. Это курьезное совпадение довершило эффект писка. Только на другой день объяснилось, каким образом упало такое обвинение на лорда Джона, невинного в злосчастии своего противника: фамилия матери ребенка была Джонс, Jones' baby -- в произношении это трудно отличить от Johns baby {"Ребенок Джонс" и "ребенок Джона" -- по-английски произносятся одинаково.-- Ред. }, и каждый понял эти слова о лорде Джоне вместо неизвестной мистрисс Джонс.
От этого ли пустого случая, или от того, что лорд Стенли сам плохо верил в свое дело, его речь была неудачна; но в ней заключалось важное объявление: он сказал палате, что министерство почтет принятие предложения Росселя за прямое отвержение билля. Эта решимость была вызвана предложением, которое сделал Робак три дня тому назад. Она поддержана была потом речами нескольких независимых либералов, между прочим Горсмена, располагающего несколькими голосами, и новою речью самого Робака. Она поддерживалась также упорным молчанием, которое сохранял лорд Пальмерстон.
Четыре заседания уже продолжались прения, а лорд Пальмерстон все еще держался упорного молчания. Очевидно, он выжидал случая, который доставил бы ему возможность сделать маневр против Росселя и спасти министерство от поражения; но случая такого не представлялось, и, скрепя сердце, он должен был, наконец, говорить за предложение Росселя, как требовали его приверженцы. Досада слышалась в каждом его слове; он излил ее на министерство, своим нелепым образом действий заставившее его помогать сопернику. Лорд Пальмерстон -- мастер на сар-казмы. Он осыпал ими министерство. Смысл его речи был таков: мне очень не хотелось действовать заодно с Росселем, но дела приняли такой оборот, что я должен поддерживать его предложение и сказать моему благородному другу: "ваша поправка мне кажется прекрасной". Зная чувства оратора к его благородному другу и досаду на невозможность действовать против поправки Росселя, палата захохотала и раздались иронические аплодисменты: они ободрили Пальмерстона, видевшего, что депутаты хорошо понимают саркастический тон его слов, и он продолжал: "я полагаю, что ваша поправка достигает своей цели, и совершенно готов поддерживать ее сильнейшим и искреннейшим образом", -- депутаты опять наградили ловкий юмор хохотом. Итак, Пальмерстон объявил, что принужден подать голос за Росселя. Исполнив эту обязанность, он дал волю своей досаде на министерство, нерасчетливо объявившее, что принимает предложение Росселя за прямое порицание. Брать назад это формальное уверение, повторенное несколько раз, было уже поздно, и лорд Пальмерстон мог только с самыми язвительными насмешками доказать, что такая храбрость была неуместна для министерства, смиренно переносившего множество неприятных решений палаты. Судя по вашей прежней терпеливости, говорил он министрам, я думаю, что вы поступите вот как; и объяснял палате, как желали бы поступить они, но уже не могут после своего храброго объявления. "Предложение, без сомнения, будет принято; что же тогда сделают министры? Слухи носятся различные. Говорят, что министры подадут в отставку. Я этому не верю". Палата громко захохотала над этим ясным намеком на готовность тори переносить всякие унижения от палаты, лишь бы усидеть на своих местах. "Я думаю, что они изменили бы своей обязанности, если бы подали в отставку. Я не прошу их подавать в отставку". Палата опять захохотала над ловким намеком и на жалкий промах министров, и на собственные чувства оратора, который действительно желал бы удержать в министерстве тори, чтобы не впускать в кабинет Росселя. "Я скажу им, как говорил Вольтер о каком-то министре, заслужившем его немилость: я не накажу его, я не пошлю его в тюрьму, я приговорю его остаться на своем месте", -- и лорд Пальмерстон стал насмешливо доказывать, что министры не должны принимать немилость палаты за порицание, а должны вести до конца вопрос о реформе, как бы ни переделывала палата их несчастный билль. "Другие говорят, -- продолжал Пальмерстон, -- что министры распустят парламент; это была бы нелепостью со стороны консервативного министерства: неужели оно допустит, чтобы во всех избирательных совещаниях подвергнули разбору основания британской конституции?" Лорд Пальмерстон стал доказывать, что распущение парламента было бы гибельна для тори, потому что выборы усилили бы в новой палате партию, желающую радикальной реформы. Палата хохотала над объяснением того, что тори принуждены принять меру самую невыгодную для них, самую приятную для Брайта. "Но нет, этого не будет", -- продолжал Пальмерстон и насмешливо перетолковывал слова министров, отыскивая в них готовность переносить всякие неудачи, лишь бы сохранить свои места.
После такой речи бедные тори уже не имели никакой возможности отказываться от своего объявления, что не могут перенести принятие Росселевой поправки: Пальмерстон слишком ясно и язвительно объяснил, что такая терпеливость была бы теперь решительной низостью. Они должны были неподвижно ожидать своей участи.
На этом фазисе борьбы останавливаются подробные известия, полученные нами. Прения продолжались еще несколько дней, но положение партий достаточно определилось в те дни, о которых мы уже рассказали. После речи Пальмерстона было ясно, что предложение Росселя будет принято. Ошибочная надежда на противное заставила министров сделать геройское усилие, чтобы угрозою распущения палаты отвлечь от Росселя нескольких членов, колебавшихся между отвращением от их билля и опасением оставить Англию без парламента в минуту, когда вспыхнет война. Разрыв переговоров Брайта с Росселем о составлении министерства уверил их, что Брайт не будет настойчиво требовать их удаления из кабинета. Неудача попытки вигов примирить Пальмерстона с Росселем заставила их надеяться на покровительство Пальмерстона. К их несчастию, Пальмерстон нашел, что спасти их уже невозможно после их излишней храбрости, и мог только с насмешкою показать им, каким путем они могли бы спастись, на что возвратиться на этот путь им уже невозможно. Им оставалось только или выйти в отставку, или распустить парламент.
Но выйти в отставку они могли только тогда, если бы готово было новое министерство занять их место в кабинете. Неудача переговоров между тремя отделами оппозиции не дала составиться новому министерству, стало быть, оставался только один исход -- распущение парламента.
Ничего лучшего не мог желать Брайт. Новые выборы необходимо должны усилить в парламенте партию серьезных реформеров, и кому бы ни досталось счастье сделаться первым министром при новом парламенте, Росселю или Пальмерстону, и тот, и другой принуждены будут в новом парламенте принять для реформы основания более широкие, нежели какие были возможны при палате, распускаемой теперь.
Слухи о войне и рассказы о ходе вопроса парламентской реформы -- каждый раз одни и те же темы! -- нет ли чего-нибудь нового? Ничего такого, что интересовало бы Европу; все внимание западного континента сосредоточено на итальянском вопросе, а люди, которые смотрят на вещи серьезнее и ждут чего-нибудь хорошего не от шумных столкновений между такими противниками, из которых ни одному нельзя сочувствовать и желать победы, -- люди, которые ждут добра только от развития национального сознания и улучшений внутреннего законодательства, с напряженным вниманием смотрят на успехи реформистского движения в Англии, которая и своими внутренними учреждениями, и своим внешним могуществом имеет такое сильное влияние на судьбу западного континента. Один предмет для пустых толков, другой -- для серьезной мысли, -- кроме того, нет ничего особенно занимательного ни для болтунов, ни для людей рассудительных. Все другие текущие события так мелки, что каждым из них может интересоваться, да и то не слишком сильно, разве та страна, в которой оно происходит. Например, в Германии занимательного так мало, что сами немцы отводят душу только тем, что уверяют самих себя в необыкновенной силе Германии, если она станет действовать единодушно: тогда, уверяют немцы, мы закидаем французов шапками. Иные даже припевают какую-то песню о Блюхере, который будто бы в 1814 году завоевал Париж. Таким патриотам и храбрецам другие немцы, более рассудительные, замечают, что вопрос о закидывании французов шапками зависит от того, каковы будут французы и в каких кокардах кончат они свою войну с австрийцами, если война начнется. Они полагают, что стоит только французам переменить кокарды, и немцы не найдут нужным закидывать их шапками, а начнут подражать французской моде6. В доказательство они приводят состояние немецких государств, -- состояние в самом деле странное. Последний случай, в котором выразилась эта странность, произошел на-днях в Баварии. Впрочем, не думайте, чтобы в Баварии произошло что-нибудь новое, -- нет, там в десятый или двадцатый раз повторилось то же самое, что случается уже много лет.
Как в других немецких государствах, так и в Баварии уже давно господствует реакция. Как везде, так и там она довольно долго господствовала, не встречая сильного сопротивления. Наконец, силы общественного мнения стали пробуждаться, и палата депутатов, урезанный остаток так называемых "приобретений борьбы" (Errungenschafter) 1848 года, -- приобретений, надобно заметить, довольно мизерных, и борьбы, надобно заметить, не слишком-то важной, -- эта палата депутатов стала просить о замене реакционного министерства Пфортена каким-нибудь другим, которое не было бы орудием иезуитов и их братии. Пфортен распустил палату. Новые выборы еще усилили противное обскурантам большинство. По правилам конституционного порядка, существующего в Баварии, Пфортен должен был выйти в отставку, потому что на вопрос, им самим предложенный: кого одобряет нация -- большинство палаты или его, министра Пфортена? -- выборы отвечали, что нация согласна с палатою во мнении о пользе отставки его, г. Пфортена. Он рассудил поступить иначе и опять распустил палату, чтобы не покидать приятного министерского кресла. Выборы прислали еще сильнейшее большинство против него в новую палату. Хоть бы тут ему одуматься и не компрометировать короля. Нет, интересы короля и нации никак не могут сравниться с приятностью занимать министерское место, и палата опять была распущена, чтобы министру Пфортену не покидать своего места. Вся эта история коротко рассказывается на бумаге, а на деле она тянулась целых четыре года. В четыре года, конечно, успело накопиться много раздражения, такого желчного, что даже баварское пиво не могло смягчить сердца добродушных своих любителей. Новые выборы были еще враждебнее прежних, и вот в конце января нынешнего года собралась новая палата, в которой, если не считать 25 чиновников, было всего только 15 министерских депутатов против 105, осуждавших упрямство Пфортена. Думали, что теперь по крайней мере он опомнится и поймет, что не следует ему компрометировать короля для сохранения своей должности. Как судило огромное большинство палаты, т. е. избирателей, о способе действий Пфортена, ясно высказывалось даже о самых пустых делах. Например, депутат Фёльк предложил изменить некоторые статьи уголовного кодекса. Комитет палаты, которому поручено было рассмотреть предложение, составил доклад следующего рода: "Предложение основательно и заслуживало бы одобрения; но теперь подобными вопросами заниматься бесполезно, потому что настоящее положение дел только переходное. Министерство по несогласию с прежней палатой распустило ее, выборы возвратили палату с усиленным большинством против министерства. Есть конституционно-монархические государства, в которых, разумеется само собою, при подобном случае министерство выходит в отставку. У нас не так; потому разногласие между правительством и представителями нации может еще продолжиться. Однако же оно так серьезно и благо страны так страдает от его продолжения, что сама собою должна явиться в скором времени потребность помочь этому делу. А пока продолжается разноречие, не следует ни ожидать, ни желать, чтобы палата возвращалась к делу, прерванному в марте прошлого года".
Подобное чувство было выражаемо палатою депутатов решительно при каждом случае. Но министерство держалось системы не показывать вида, что понимает желание представителей нации, и, наконец, палата принуждена была формальным образом объяснить свои отношения к министерству и чувство порицания, с которым смотрит на него все государство. Случай к тому был подан итальянским вопросом. Пфальцскою провинциею Бавария граничит с Франциею и должна была принять меры предосторожности против угрожающего вторжения французов в Западную Германию. Надобно было назначить суммы для вооружений. Согласие на экстренные кредиты, требуемые министерством, почитается в конституционных государствах одобрением политических принципов министерства, если не сопровождается никакими особенными замечаниями о степени согласия палаты с общим характером управления, получающего ее поддержку в этом частном случае. Палата изменила бы своим убеждениям, если бы оставила возможность истолковывать свой патриотизм, не отступающий перед пожертвованиями, в смысле сочувствия к министерству, и потому она приняла следующий адрес к королю, соединяющий выражение почтительной преданности к его лицу с указанием на ошибки реакционеров, вредящих ему своим властолюбием.