"Указывая на приближающуюся опасность войны, ваше величество требовали денежных средств, нужных для защиты государства. Палата депутатов дала их. Она никогда не побоится жертв, требуемых отечеством. Что бы ни готовила судьба народу, Бавария в неразрывном союзном единстве с другими братскими племенами Германии будет под Виттельбахским знаменем {Читатель знает, что в Баварии царствует Виттельбахская династия.} держать себя соответственно обязанностям, возлагаемым на нее славою прошедшего и трудностями настоящего. Одного недостает Баварии -- недостает того, что дает крепость во дни опасности: она лишена благотворного единодушия. При министерстве, которое, забывая королевские слова "свобода и законность", потеряло невознаградимые годы европейского мира и внутренней тишины без серьезной заботы об исполнении обещанных реформ, при министерстве, которое словом и делом поколебало веру в чистое и не лживое понимание государственного устройства и возбудило против себя на борьбу силу общественного мнения, -- при таком министерстве для представителей народа нелегка была задача дать из национальных средств миллионы, требуемые для вооружений против врагов. Соглашаясь на это пожертвование, палата депутатов считала неизбежным долгом открыто изложить причины своего решения. Нет мысли, от которой была бы она так далека, как от намерения выразить этим согласием одобрение существующей министерской системы или хотя бы смягчить выражение своего недоверия к тем, которые служат олицетворением этой системы. Палата согласилась на требование потому, что отечество для нее выше всего, и всякая другая мысль должна замолкнуть, когда его священные интересы, его честь и его права требуют необходимых жертв. Палата согласилась потому, что среди печального расположения умов остается непоколебимою опорою для надежд, основою для народного благоденствия неискоренимая вера в конституционную верность, в патриотическое расположение вашего величества, чувства которого представляют единственный залог лучшего будущего и ручательство в патриотическом употреблении средств, данных патриотизмом. Никакая теория не заставит баварский народ перестать чтить величество вашего трона, недосягаемо возвышающееся над переменою принципов ответственных министров {Читатель знает, что конституционный порядок возлагает на министров обязанность не компрометировать короля и династию вовлечением королевского имени в споры с оппозициею. Читатель также знает, что недобросовестные министры, ставящие свое властолюбие выше интересов короны, постоянно нарушают это правило, соблюдение которого необходимо для непоколебимости доверия нации к монарху. Каждый раз, когда они не могут защитить своих действий доводами государственной пользы, они прикрываются личною волею государя, как недобросовестные секретари прикрывают свои проделки подписью начальника, которому представляют дело в искаженном виде или вовсе умалчивают о важнейших сторонах дела. Так действовали Гизо, Мантейфель, так действует и Пфортен. Читатель видит, что слова палаты относятся к этому способу действий, равно недобросовестному перед королем и государством, вредному для государства, опасному для династии.}. Никакое омрачение в этой атмосфере, лежащей между королем и народом, не может затемнить блеска короны, священные права которой, служащие основанием порядка, так же неприкосновенны народу, как его собственные права. Наследованная от предков верность вашему величеству, всемилостивейшему королю и государю, и вашему высокому дому явится непоколебимою при всех обстоятельствах, пока между Гартовым хребтом и Рейном, между Рёнбергом и Фихтельбергом и прародительскими Альпами будут жить баварские люди".
Этот адрес был принят палатою 15 марта, и министерство тотчас же решилось поступить по прежней системе: оно частным образом объявило депутатам, что распустит палату, и для этого просило их поспешить окончанием текущих дел. Добродушная баварская верность выказалась и в этом испытании: чтобы не останавливать отправлений административного механизма продолжением борьбы, палата с патриотическим усердием поспешила окончить дела, нужные для правильного хода управления, и по их окончании, 26 марта, была распущена. В декларации о распущении парламента (Landtagsabschied) Пфортен заставил короля, польза которого требовала бы невмешательства в споры партий, отвечать палате общин суровым порицанием. "Прискорбием исполняет нас (было написано в королевской декларации) взгляд на ход и характер совещаний палаты, в которых до такой чрезмерности превзойдена всякая граница" {Мы старались передать в русской фразе грамматическую странность немецкого выражения, но оно в подлиннике еще несообразнее с духом нового языка, нежели в переводе: in welchen во sehr alles Mass überschritten worden ist. Излишняя старомодность и канцелярская рутина понятий отразилась в каждом звуке этого оборота, принадлежащего XVII веку.}. Но депутаты хорошо чувствовали, что жесткий выговор принадлежит не королю, а только Пфортену, потому что только министру, а не королю мог быть неприятен их адрес, весь наполненный уверениями в том, что своекорыстная политика министра, пренебрегающего пользами династии для удовлетворения своему властолюбию, не мешает палате и нации сохранять преданность к королю и надежду на него. Палата хотела показать это, кончив свое заседание, по выслушании обидного порицания, все-таки громкими восклицаниями "да здравствует король!", повторенными три раза. И не только в официальном собрании своем палата выказала это чувство: оппозиционное большинство депутатов, собравшись на дружеский обед перед отъездом из Мюнхена, также встретило теми же громкими криками, повторенными три раза, тост за здоровье короля.
Мы рассказывали баварские события, строго держась взгляда и отчасти выражений немецких газет, переводимых нашими газетами; не знаем, нуждаются ли читатели в замечании, что упреки, которыми осыпают эти газеты Пфортена, так же неосновательны, как похвалы английских газет Поэрио и его товарищам, переданные нами в прошедший раз. Мы получили от некоторых очень уважаемых нами людей упреки за жесткое суждение об ошибках Поэрио. Мы рады этому порицанию, во-первых, потому, что оно показывает благородную силу чувства в людях, его делающих, во-вторых, потому, что оно дает нам случай исправить недостатки изложения, бывшие причиною странного впечатления, вынесенного из наших замечаний некоторыми высокоценимыми от нас людьми7. Напрасно они полагают, что основанием наших суждений о Поэрио были его принципы. Одобряем ли мы эти принципы или нет, вовсе не в том дело. Смешно было бы рассудительному человеку сурово порицать кого-нибудь за убеждения, несогласные с его собственными; а если человек, с которым мы не соглашаемся в убеждениях, имеет честные намерения, то жестко осуждать его за несогласие с нами было бы даже неблагородно; а если, наконец, сумма разногласий притом еще незначительна перед суммою понятий, одинаковых в том и другом образе мыслей, то резкость осуждения из-за этих несогласий была бы просто фанатизмом, натуральным и извинительным только в критические минуты, а не при спокойном сочинении более или менее вялой и бесцветной статейки, -- качества, которые мы сами советуем заметить нашим порицателям в наших статейках, которыми, право, не стоит обижаться по причине их пустоты, -- была бы даже тупоумною пошлостью, которая неизвинительна ни при каких обстоятельствах. Нет; мы говорили не про убеждения, не про образ мыслей, -- мы говорили только про образ действий. Каковы бы ни были намерения Поэрио, он нанес много вреда, наделал слишком много бед своему отечеству. И хотите ли знать, отчего наделал он столько бед родине, которую, конечно, горячо любил, для блага которой и жертвовал жизнью и пожертвовал всем личным своим счастьем? Это потому, что он действовал не логически. Он вообразил, что становится английским министром, тогда как он был в Неаполе. Людовик IX не мог бы исполнить дела, которое, как уверяют нас историки наши, исполнил Петр Великий. Государственный человек полезен только тогда, когда его характер и его образ действий сообразен с обстоятельствами. Кто не понимает, что ему надобно делать в данном положении, или не хочет делать того, что необходимо, тот лучше пусть не становится в это положение, пусть оставит место действовать другим, пусть отойдет в сторону и ждет, пока другие, быть может, менее чистые, если не менее благородные, удовлетворят потребностям времени; и когда будет сделано их руками то, к чему неспособен был он, когда положение очистится и успокоится, -- пусть только тогда принимает он власть и вносит в ее действия свою кротость и свою доверчивость к людям. Если вы не хотите грязнить своих сапог, сидите дома, пока грязные дворники чистят улицу, душная пыль которой превращена в грязь грозою. Это время чистки неудобно для прогулок чистоплотным людям: они только будут мешать людям, у которых чистоплотность не доходит до пренебрежения к исполнению дел, нужных для приведения в порядок тротуаров. Аполлон не принимался за очищение Авгиасовых конюшен: это дело мог исполнить только Геркулес, во всю свою жизнь только однажды вздумавший пощеголять в чистой рубашке, да и то перед самой кончиной, по совершении всех своих двенадцати подвигов8. Но возвратимся к Пфортену. Мы не говорим о том, каковы его убеждения; мы говорим только о том, что он действительно исполняет роль, играть которую призван. Если роль хороша, не он заслуживает похвалы; если она дурна, тяжесть порицания не должна обрушиваться на него. Быть может, он нарушает форму; быть может, палата депутатов имеет за себя формальную справедливость, указывая в своем адресе на несоблюдение известных формальных условий; мы хотим сказать, что, быть может, Пфортен говорит то, чего по форме ему не следовало бы говорить. Но как же из-за формы не хотят замечать сущности дела? В сущности Пфортен говорил правду, а правдивость всегда похвальна, и если иногда несогласна с принятыми приличиями, то бывают случаи, в которых человек не властен соблюдать условные приличия. Представим, например, такое обстоятельство. Повар подает на стол не то кушанье, которое поручал ему приготовить господин; господин начинает сердиться: извинительно ли повару сказать, что госпожа (которая держит мужа под башмаком) приказала ему изготовить не то блюдо, которого желал господин? Конечно, прислуга не должна посевать сплетен и возбуждать несогласий между мужем и женой; но ведь слова повара не сплетня, а правда, и несогласие не возбуждается ими, потому что они сами -- только необходимый результат уже существовавшего несогласия.
>
Австрийский ультиматум.-- Нелепость австрийских действий в Сардинии.-- Состоит ли цель войны в освобождении Италии? -- Положение дел в Италии около 13 мая нового стиля.-- Выборы в Англии.
Обзор наш в апрельской книжке был писан в то время, когда только что были получены первые известия о согласии французского и австрийского правительств на составление конгресса по итальянскому вопросу. Радость, произведенная этою неожиданною новостью в людях, понимавших всю вредность угрожавшей тогда войны, была так велика, что заставила их на несколько дней забыть о несовместимости истинных причин войны с каким бы то ни было разрешением вопроса мирными путями; в том, что конгресс соберется, никто не сомневался, и почти все были увлечены надеждою на то, что результатом конгресса будет мир. Против этого увлечения мы говорили довольно подробно, доказывая, что как бы ни велись и о чем бы ни велись совещания конгресса, он никак не может уменьшить неизбежность войны и может разве только послужить средством оттянуть объявление войны месяца на два или на три, пока Франция кончит свои приготовления к войне.
Если бы статья наша составлялась днями пятью позже, нам не было бы нужды много говорить в подтверждение нашей мысли о бессилии конгресса: в газетах уже явились положительные факты, показывавшие, что конгресс действительно служит для Франции только средством выиграть несколько времени; еще два или три дня, -- и можно уже было довольно верно предсказывать, что конгресс не только не решит вопроса, но и вовсе не соберется. Около 7 апреля нового стиля все рассудительные люди уже замечали это по характеру, в каком велись переговоры о составлении конгресса. Видно было, что одна из враждующих сторон хорошо поняла намерения другой и требует перед созванием конгресса таких гарантий миролюбия, дать которых никак не могла другая сторона. Мы не будем следить за всеми подробностями переговоров о конгрессе, -- эта история теперь уже устарела, да и в свое время не имела дельного значения, как мы тогда же доказывали; упомянем только для связи событий о последнем фазисе переговоров, из которого непосредственно вышло объявление войны со стороны Австрии. После множества разных споров о разных предварительных условиях для созвания конгресса Австрия, наконец, предложила, чтобы еще до созвания конгресса была обезоружена Сардиния, потому что иначе гром оружия мог бы ежеминутно прервать совещания конгресса, говорила она. Это предложение, присланное в Лондон для сообщения другим державам, Англия немедленно объявила справедливым по намерению, но неделикатным по исключительной форме: было бы обидно для Пьемонта требовать от него, чтобы он один обезоруживался, когда две другие гораздо сильнейшие державы, его соседки, остаются вооруженными, говорила Англия; но действительно, для успеха совещаний конгресса нужно, чтобы их тишина не нарушалась возможностью вооруженных столкновений; потому предварительным условием должно быть обезоружение, но не одного Пьемонта, а всех трех вооружающихся держав, т. е. и Австрии, и Франции. Австрия немедленно отвечала, что она согласна, и есть вероятность думать, что этот новый оборот, приданный Англиею первоначальному предложению Австрии, был сделан сообразно плану, предварительно условленному: предложение обезоружиться являлось из Лондона в Париж с большим весом, нежели какой имело бы, происходя прямо из Вены. Франция отвечала таким способом, который ясно показывал, что в Париже господствует непреклонная решимость воевать: ваше предложение совершенно справедливо, отвечали из Парижа в Лондон, и Франция думает, что те державы, которые вооружились, т. е. Австрия и Сардиния, должны обезоружиться; но ко Франции это требование не применяется, потому что Франция не вооружалась; она только занималась приведением своей армии и флота в комплект по мирному положению. В сущности, этим ответом был решен последующий образ действий Австрии. Но если есть враг слабый, то почему не свалить на него ту вину, которая должна бы относиться к другому врагу, более сильному? Сардиния имела эту привилегию слабых -- принимать на себя удары, вызываемые поступками сильных. На первый раз она отвечала, что не хочет обезоруживаться, но немедленно одумалась и послала в Лондон второй ответ, говоривший, что она согласна на обезоружение. Этот второй ответ был уже из Лондона сообщен в Вену, когда там решились послать в Турин знаменитый ультиматум. Повидимому, не было и причины обидным образом предлагать требование обезоружиться державе, уже принявшей принцип обезоружения; но в Вене хотели иметь предлог к объявлению войны и потому просто не приняли в соображение второй ответ Сардинии, т. е. согласие, а основались только на первом ответе, т. е. на отказе. От 19 (7) апреля было из Вены послано приказание Гиулаю переслать к Кавуру письмо Буоля, требовавшее немедленно обезоружения Сардинии, с прибавлением, что Австрия дает трехдневный срок на ответ и что всякий уклончивый ответ примет как необходимость начать военные действия. Этот ультиматум был привезен графу Кавуру бароном Келлербергом в 5 1/2 часов вечера 23 (11) апреля. Срок ожидания кончался в 5 1/2 часов вечера 26 (14) апреля. Сардиния отвечала отказом покориться обидному требованию; этот ответ был вручен послу Гиулаю в 5 1/2 часов, и вечером того же дня австрийцы перешли через Тичино. Война началась.
Дерзкий ультиматум разгневил против Австрии все нейтральные державы и общественное мнение целой Европы. Пруссия, Россия, Англия протестовали против такого крутого образа действий в самых сильных выражениях. Газеты целой Европы разразились негодованием на безрассудную наглость Австрии. Император французов торжествовал: австрийский кабинет не мог сделать ничего более соответствовавшего видам Тюильри. Вея дипломатическая тактика Наполеона стремилась к тому, чтобы выставить перед Европою Австрию зачинщицею войны, и теперь сама Австрия исполнила его желание, даже превзошла его надежды: он надеялся только показать, что был поставлен неуступчивостью Австрии в необходимость начать войну, а теперь сама Австрия начинала ее. Но если Австрия решалась на поступок, так сильно компрометировавший ее в дипломатическом отношении, она имела много причин пренебречь этим невыгодным впечатлением. Ускоряя объявление войны, она могла выиграть довольно много в отношении финансовом и чрезвычайно много в отношении военном. Изложим эти соображения, заставившие ее пожертвовать соблюдением дипломатических форм, которыми она всегда так дорожила.
Первою причиною спешить началом войны было финансовое положение Австрии. Мы излагали в предыдущих обзорах ход итальянского вопроса. Из фактов, всем известных, ясно было, что Франция во что бы то ни стало решилась найти предлог к войне с Австриек), и никакие уступки не могли избавить Австрию от войны, очевидно необходимой для Наполеона III. В половине апреля (нового стиля) Австрия совершенно кончила свои вооружения и промедление уже не могло усилить ни числа ее войск, ни ее крепостей: то и другое было доведено до полной силы, какая только возможна. Между тем содержание армии, вполне приведенной на военную ногу и уже занявшей все позиции, требуемые войною, ежедневно стоило Австрии полумиллиона гульденов (около 2 1/2 миллионов руб. сер. в неделю). Денежные запасы казны подходили к концу. По самым благоприятным расчетам представляется, что около 15 апреля Австрия имела обыкновенных финансовых средств уже не более как только на содержание своей армии в течение 45 дней. Объявление войны открывало ей путь изворотиться в этой финансовой крайности средствами невозможными в мирное время. Двигая свою армию в Пьемонт, она сваливала с себя на сардинские земли бремя ее продовольствия. Кроме того, она получала предлог прибегнуть к насильственным мерам в собственных финансовых делах. Мы видели, что обыкновенные займы совершенно ей не удавались. Объявление войны немедленно сопровождалось наложением на венский банк насильственного займа в 200.000.000 гульденов (125 миллионов руб. сер.), достаточного по австрийскому расчету на покрытие издержек первой кампании.
Еще гораздо важнее были военные выгоды, приобретаемые немедленным объявлением войны. Франция желала еще месяца два продлить переговоры, потому что ее вооружения далеко не были кончены. С половины апреля каждый потерянный день приближал ту минуту, когда неприятель может явиться на войну с полною готовностью. Что будет, должны были рассуждать австрийские министры, если мы не разорвем переговоров? Франция дотянет время до конца мая или начала июня, успеет спокойно ввести в Сардинию свои войска, приготовленные к битве, устроит операционную линию близ ломбардской границы и, объявив войну, в два дня займет Милан превосходными силами. Чтобы предупредить это, надобно воспользоваться временем, когда мы совершенно готовы, а Франция еще не готова к начатию военных действий, пока ее войск нет еще в Сардинии. Имея пред собой только сардинцев, австрийцы могли быстро двигаться вперед и в пять или шесть дней похода занять такие позиции, которыми почти отнималась у французов возможность помочь сардинцам. Сардинская армия одна была бы совершенно смята австрийцами. Ей оставалось бы или запереться в Алессандрии, или даже отступить в Геную. Блокировав Алессандрию, австрийцы могли легко занять все горные проходы из генуэзского побережья в пьемонтскую долину. Пусть тогда прибывало бы сколько угодно французских войск в Геную: австрийцам было бы легко остановить их в альпийских ущельях. Заперев сардинцев в Алессандрии или отбросив их в Геную и заняв горные проходы левым крылом своей армии, правым крылом австрийцы через два или три дня занимали бы Турин и Сузу и овладевали бы путем из Франции в Сардинию через Мон-Сени и другими проходами через Савойские Альпы. Сеть сардинских железных дорог была бы в их руках; они имели бы в своих руках все дефиле, через которые должны проходить в Италию французские войска; почти без всяких усилий и решительно без всякого риска они могли в одну неделю овладеть почти всем Пьемонтом, уничтожить или запереть сардинскую армию и, сокрушив одного врага, имели бы на руках только одних французов, которым едва ли было бы возможно проникнуть в Пьемонт, без страшных пожертвований, через Савойские и Генуэзские Альпы, захваченные австрийцами.