Провожая австрийцев из сардинских владений, мы должны сказать несколько слов в объяснение неправдоподобных уверений, которыми отвечали они на крики о грабительствах и свире-постях, будто бы произведенных ими в Пьемонте. Теперь нет надобности говорить, что слухи эти действительно были очень преувеличены. Само французское правительство почло нужным напечатать официальное предупреждение своим газетам, чтобы они перестали с нерасчетливой радостью выдавать за истину все выдумки о каннибальстве австрийских солдат. Оно разочло, что излишнее пристрастие к пустым сплетням в результате повредит делу самих союзников во мнении Европы. Но, быть может, французское правительство не заслуживает доверия? Мы не станем спорить против этого, а припомним только, что само сардинское правительство сняло с австрийских кораблей эмбарго, наложенное на них по официальному объявлению за грабительство австрийцев в Сардинии. Сняв эмбарго, оно показало, что уверилось в несправедливости этих слухов. В первый раз поколебалась вера в них письмами англичанина, корреспондента Times'a, допущенного австрийским правительством находиться при главной квартире австрийской армии. Странное, кажется, дело: все австрийские газеты и само правительство уверяло Европу, что слухи о грабеже несправедливы; никто не верил. Написал какой-то англичанин, никому неизвестный, бог знает каких нравственных качеств, и ему поверили больше, нежели всем австрийским командирам, [всем австрийским посланникам и министрам и самому императору. Отчего же не верили им -- поверили ему? Просто оттого, что он -- англичанин, т. е. человек свободный, который может говорить то, что действительно думает. Этой привилегии лишены не только австрийские командиры и министры; ее лишен и сам Франц-Иосиф: тот, перед кем нельзя говорить правды, не смеет и сам говорить правды. В самом деле, почему мы знаем, что думает об известном человеке своей службы или об известном деле, происходящем в своих владениях, австрийский император? Если мы иногда и узнаем это, то никак не из его слов, потому что он и сам скован цепями, в которых содержится вся Австрия. Разве он смеет сказать, что недоволен кем-нибудь или чем-нибудь? Буоль вытеснен в отставку за то, что повредил успеху австрийского вторжения в Сардинию, задержав на несколько дней переход армии через Тичино. Осмелился ли сказать Франц-Иосиф, что Буоль поступил дурно или что вообще он недоволен Буолем? Нет, Франц-Иосиф не посмел, он принужден провожать Буоля комплиментами и похвалами: "Признавая великие услуги ваши, мы с сожалением уступаем вашей, к сожалению, непоколебимой просьбе лишить нас ваших мудрых советов".
Этого мало; он, бедный, должен терпеть еще большее унижение, он принужден не только публично льстить человеку, против которого раздражен, -- он обязан даже публично награждать его: отставка без награды была бы принята публикою за немилость, а он не смеет не сделать всего, что нужно для прикрытия его гнева; он не только принужден говорить ложь, он обязан поступать против воли в подтверждение искренности своей лжи; и при этом он еще знает, что каждому жителю Вены известно, что он лжет, льстит, унижается. Неизвестно, понимает ли он характер подобного положения; но если понимает, то, конечно, никто из нас, читатель, хоть мы и мелкие люди, хоть очень много есть людей, могущих безнаказанно оскорблять нас, -- никто из нас никогда не терпел такого мучения за свое человеческое достоинство, какое постоянно терпит Франц-Иосиф].
Но возвратимся к слухам об австрийском грабительстве в Сардинии. Когда союзники вступили в области, оставленные неприятелем, корреспонденты французских газет, следовавшие за армиею, сами убедились, что необходимо отказаться от прежних сплетен, и начали писать, что австрийцы не делали с сардинцами ничего предосудительного. Мало-помалу откровенность дошла до того, что мы прочли в Indépendance Belge следующие строки, конечно, очень лестные для австрийцев, но еще более утешительные для ломбардцев, которые теперь с восторгом встречают французов:
"Проведя три дня в стране на восток за Тортоною {Т. е. в местности, которую долго занимали австрийцы.}, я собрал, пишет французский офицер, подробности о контрибуции, наложенной австрийцами на занятые ими города. Все дурное, разносившееся слухами, почти совершенно исчезает, кроме нескольких изолированных фактов, которые надобно приписать исключительно бродягам. На мой взгляд, австрийцы не переступали границ военного права, совершенно позволяющего жить на счет неприятельской страны. Мое мнение разделяется здесь (т. е. во французском лагере) всеми. Наверное мы не видели бы большого греха, если бы стали точно так же поступать в Австрии".
По рассказам английских корреспондентов, французские офицеры употребляют иногда в этом аргументе вместо слова "Австрия" слово "Ломбардия". Но что еще будет в Ломбардии, мы услышим, а пока знаем только, по свидетельству того же французского офицера, что дело производится иногда его товарищами и в Сардинии несколько по примеру австрийцев. Несколькими строками выше переведенного нами места мы в том же письме читаем:
"Не знаю, понятно ли вам, что такое значит расположение войск по квартирам? Скажу вам о нем два слова, потому что дело это непривычное для французской армии, которая со времени последних войн всегда располагалась только на бивуаках. Квартирование по деревням состоит вот в чем. Отряд приходит, вступает на двор фермы: начальник отряда ищет помещения: овины, конюшни, амбары -- запертые и отпертые -- все годится, на чем есть кровля. (Итак, замок на дверях амбара не служит помехой?) Берут у фермера всю солому, нужную для постилки людям. Располагаются в этих амбарах, овинах, конюшнях, и каждый устраивает себе постель. Правда, что потом дают крестьянину квитанцию для уплаты ему за то, что взято; но всегда ли дают их? Невозможно, чтобы при квартирном расположении более 100.000 человек не потерпел убытка какой-нибудь бедняга. Правда, что этот бедняга порядком вознаграждает себя, дорого продавая вино, яйца, птицу и проч. (Но если, как видно, не всегда дают даже квитанции, по которым заплатит казна, то всегда ли дадут деньги из своего кармана?) В первый раз, как я увидел такое бесцеремонное хозяйничество, -- увидел, как солдаты, не обращая ни на что внимания, берут охапки соломы, у меня поворотилось сердце, -- но что же делать, надобно же солдату иметь постель".
Если у автора письма на первый раз поворотилось сердце, то, вероятно, не от одних охапок соломы, иначе нервы у него были бы уже слишком чувствительны. Но все равно, всегда ли французы платили сардинцам и будут платить ломбардцам за птицу, вино и т. д.; всегда ли будут они выдавать им идиллические квитанции за солому, и действительно ли Ломбардия тоже должна входить в состав той Австрии, где, по мнению французского лагеря, не будет большого греха поступать французам точно так же, как австрийцы поступали в Сардинии, -- дело идет теперь не о французах, а об австрийцах, симпатия к которым в нас замечена многими и сознана теперь нами самими. Признаемся, источником похвальной гордости служит нам то, что теперь сами противники австрийцев свидетельствуют о безукоризненном поведении наших друзей в сардинских областях. Но следует ли из безупречности их поведения по кодексу французского офицера, чтобы жителям занятых им" областей дешево обошлось посещение Гиулая-освободителя? В целых округах не осталось ни хлеба, ни скота, ни птицы, ничего, так что жители будут голодать до следующей жатвы (в Италии, впрочем, при летнем зное диэта полезна, да и до жатвы осталось недолго); в три года едва ли успеют они снова обзавестись скотом и в десять лет можно еще будет с первого взгляда узнавать те местности, в которых побывали гости. Да, нам, читающим газеты, война сходит с рук очень удобно, а нашим знакомым, служащим в обер- и штаб-офицерских чинах, она иногда бывает даже приятна, потому что дает прибавку жалованья; но поселянину она не обходится дешево даже при австрийском поведении войск, совершенно соответствующем французскому идеалу. Вся восточная часть Пьемонта теперь разорена; если беспорядочных грабительств не было, все-таки все средства страны поглощены реквизициями; каким же образом могли быть придуманы австрийцами дикие сказки, будто бы сардинские поселяне принимали их с радостью, точно в самом деле Гиулай с товарищами идет освобождать их? Самая нелепая выдумка должна же привязываться к какому-нибудь действительному обстоятельству. Объяснение этой видимой нелепости мы опять-таки находим в письмах одного из корреспондентов Timesa. Вот что между прочим писал он из Гарласко 28 и 30 мая.
"В одном из моих первых писем отсюда (из восточной части Сардинии) я говорил, что поселяне вовсе не расположены были к войне, а готовы, пожалуй, к социалистской революции, ненавидя своих господ, богатых собственников, живущих в Турине и в Милане.- Одна из австрийских газет сочиняет из этого, будто бы народ здесь расположен к Австрии. Нет, я могу уверить вас, что поселяне Ломеллинской провинции (земли между Сезиею и Тичино) не любят ни австрийцев, ни французов, ни своего правительства. Они имеют только одно чувство -- ненависть ко всем "проклятым господам" (maladetti signori). Они думают, что богатые,-- "богатыми" называют они всех, не работающих руками, -- имеют выгоду от войны и приносят ей в жертву поселян и их интересы. Видя, как легко могло бы быть произведено здесь социалистское возмущение, я не могу верить словам Туринского бюллетеня No 32, говорящего, что австрийцы старались возмутить бедный класс жителей в Страделле и Вогере против богатых... Стараются поколебать доверие к моим письмам, представляя меня приверженцем австрийцев. Уверяю вас, мое все сердце лежит, как должно лежать сердце каждого англичанина, к итальянскому народу, масса которого должна пострадать от этой войны, на которой бы стороне ни осталась победа, и пусть лучше отпадет у меня правая рука, чем напишу я хотя одно слово во вред итальянскому народу для выгод кого бы то ни было, французского ли императора, сардинского ли короля или австрийского императора... Я боюсь, что общественное устройство в Сардинии едва ли сообразно с конституционным порядком. Огромное большинство народа находится в слишком большой зависимости от немногих богачей, в числе которых есть миланские аристократы. Кроме того, как вы знаете, в Сардинии есть сильная реакционная партия, вовсе не ограничивающаяся одним каким-нибудь сословием. Я встречал, кроме священников, также и фермеров, сельских старшин и других людей, принадлежащих к ней. Аргумент одного из них был так прост, что я повторяю его вам. Е troppo cara, la libertà, сказал этот патриот: "слишком дорога она, свобода". Прежде он платил в казну только 150 франков, а теперь подати с него постепенно возвысились до 400 франков".
Многие, быть может, осудят нас за эти выписки. Но что же делать, если мы думаем, что в них высказана правда? Здесь не место подробно излагать наш взгляд на политику Кавура; скажем в двух словах, почему мы не питаем к нему энтузиазма, за недостаток которого иные осуждают нас. Нам кажется, что он дался в обман и скоро будет в том раскаиваться, если еще не раскаялся и теперь, как можно догадываться по некоторым признакам. Нам кажется, что для освобождения Италии было бы полезнее ждать обстоятельств не столь опасных, как нынешняя комбинация. Кроме того, нам кажется, что в ожидании войны с Австриею не следовало бы обременять сардинский народ слишком высокими налогами для содержания слишком огромной армии, которая даром истощала государство в течение многих лет, -- имея только готовые кадры, легко было при наступлении надобности организовать сильную армию в несколько месяцев, как, например, сделала Пруссия в 1813 году. Мы думаем, что Кавур заставлял до сих пор сардинский народ слишком дорого платить за нынешние подвиги, польза от которых для Италии еще очень сомнительна, и что, наконец, он дал обмануть себя, сделался теперь орудием в руках, которые отбросят его, когда извлекут из него себе пользу, далеко не соответствующую желаниям Кавура и итальянских патриотов. Некоторые подтверждения этому взгляду читатель найдет на следующих страницах, между прочим в рассказе о тосканских делах. Теперь мы обращаем внимание читателя только на факт, объясняющий, почему австрийцы были приняты сардинскими поселянами без негодования, так что могли выдумать, будто бы сардинские поселяне сочувствуют им, угнетателям Италии. Итальянские землевладельцы при всем своем патриотизме забыли, как мы видим, позаботиться о том, чтобы облегчением повинностей примирить с собою поселян, живущих на их земле, граф Кавур тоже забыл, что для внушения массе населения привязанности к правительству мало прекрасных речей и верности патриотическим стремлениям образованных сословий: нужно также облегчить народ от лежащих на нем тягостей; а граф Кавур удвоил эти тягости для содержания огромной армии в мирное время, когда еще не было в ней надобности. Впрочем, мы совершенно напрасно вдавались в этот эпизод об отношениях к народу политики, столь симпатичной благородным стремлениям всех образованных сословий: какое кому дело до того, лучше или хуже стало массе? У нас, образованных людей, потребности не те, как у грубой массы, озабоченной только добыванием для себя, а более для нас, материальных средств к жизни, и нашим потребностям стремление политики Кавура удовлетворяет прекрасно. Возвращаемся же к рассказу о войне.
Мы оставили союзников в то время, когда, отбив неприятеля у Палестро, они продолжали наступление к Тичино. На каждом шагу их изумление возрастало, потому что они находили самые выгодные для обороны позиции оставленными неприятелем без всякой попытки задержать на них наступающие колонны. Это впечатление очень живо передается читателю письмами того же корреспондента Timesa, которому обязаны мы единственными хорошими отчетами о двух битвах при Палестро. Продолжаем пользоваться его рассказом: