В дополнение к этим сведениям вот еще отрывок из письма другого (туринского) корреспондента Times'a.
"Турин, 2 июня (21 мая).
"Король сардинский выказал тут (при Палестро) неудержимую храбрость, которой он отличается. Он сам водил войско в атаку на батарею, как будто бы простой капитан, желающий поскорее получить майорские эполеты. Его отвага приобрела ему любовь зуавов, они провозгласили его своим товарищем и наградили чином капрала зуавской службы. "Он может быть доволен, мы его выбрали единодушно", говорят они: il doit être content, il a été élu à l'unanimité. На первый раз это хорошо, и пример короля, без сомнения, имел хорошее действие на армию; но место главнокомандующего -- не в голове батальона, идущего в атаку, и Виктор-Эммануил должен помнить, что его смерть запутала бы положение дел и могла бы повредить интересам, которые и теперь, по мнению многих, не совершенно ограждены от опасности {Корреспондент намекает на опасность, грозящую самостоятельности Италии не от одних врагов, но и от союзников. Мы увидим, что многие итальянцы боятся французов.}. Говорят, император французов сказал ему, что он должен более щадить свою жизнь, если хочет быть королем итальянским. Но характер короля решительно боевой, и я уверен, что он находит положительное наслаждение в экзальтации схватки, в запахе австрийского пороха, вспыхивающего у него под носом. Достовернейшие из здешних рассказов о битве при Палестро свидетельствуют, что австрийцы ниже своих противников в действовании штыком и не могут устоять против этого оружия во французских или пьемонтских руках. Факт тот, что из привезенных теперь сюда австрийских раненых огромное большинство, имеющих рану штыком, получили ее сзади. Кажется, робость овладевает ими в решительную минуту схватки. Некоторые из итальянцев, взятых в плен при Палестро, рассказывают любопытные подробности об итальянских солдатах австрийской армии. Говорят, что итальянцы были поставлены в первую линию, а позади их кроаты. Когда союзники подошли, один из солдат (это передает его товарищ, солдат той же роты) заметил офицеру, что грустно им, итальянцам, быть принужденными сражаться в Италии против итальянцев. У офицера в рукдх была обнаженная шпага, и он отвечал на неосторожное замечание тем, что заколол солдата. Потом он обратился к роте и сказал, что если они не будут исполнять своей обязанности, кроаты, стоящие за ними, будут стрелять по ним. Разумеется, им оставалось только сражаться, и, вероятно, они "исполнили свою обязанность", если справедливо говорит пленный, что из 165 человек, составлявших его роту, осталось в живых только 16. Впрочем, я уже писал вам прежде, что итальянцы в австрийских войсках сражаются отчаянно. Но, сделав первый залп, солдаты этой роты подняли на штыки офицера, заколовшего их товарища. Другие итальянские роты падали на землю, пропуская сардинцев далее. Таковы рассказы пленников, и надобно сказать, что они носят на себе печать истины. Австрийцы, разумеется, будут оспаривать их справедливость, но такое опровержение едва ли должно иметь много весу".
Рассказы английских корреспондентов, переведенные нами, имеют не одно то достоинство, что очень ясным образом знакомят нас с обстоятельствами битв при Палестро, совершенно бестолково рассказываемых континентальными газетами. Они также одни только представляют настоящее отношение между участием сардинских и французских войск в одержанной победе. По французским и бельгийским известиям вся честь второй, решительной битвы предоставляется исключительно зуавам, и выходит, будто бы сардинцы были почти уже разбиты австрийцами, когда подоспел на выручку к ним третий полк зуавов, который притом был будто бы направлен на помощь к ним самим императором, видевшим поражение своих союзников. Все это оказывается чистым вздором. Мы видим, что третий полк зуавов еще в предыдущие дни был отдан императором в распоряжение сардинского короля и поступил в состав отряда, которым командовал Виктор-Эммануил. Полк этот вовсе не подоспевал на выручку бог знает откуда, а просто с начала битвы был поставлен сардинским королем иа правом фланге. Послан был он против австрийцев, пошедших в обход деревни, не по какой-нибудь особенной причине, не потому, чтобы только он один мог исполнить атаку, слишком трудную для сардинцев, как предполагается по французским отчетам; нет, вместе с ним пошли, ни на шаг от него не отстали, в один миг с ним добежали до неприятельской батареи, взяли ее и смяли австрийцев два сардинские батальона, и если ему пришлось участвовать в блистательной атаке вместе с сардинцами, так это просто потому, что он стоял на правом фланге, около которого пошли в обход австрийцы; а на какой пункт будет произведено главное наступление австрийцев, это, как мы видим, решительно не было известно до той самой минуты, как началась атака сардинско-зуавским правым флангом. Вовсе не видно и того, чтобы на других пунктах сардинцы уступали неприятелю; напротив, австрийское наступление с фронта оказывается только фальшивою атакою; служа единственно для замаскирования обхода с правого фланга, фронтальное наступление и не должно было иметь особенной энергии, а по французским известиям представляется, будто бы до того места, где атаковали их зуавы, австрийцы дошли, гоня перед собою сардинцев, сбитых ими с позиции, между тем как на самом деле они достигли этого места особенным отрядом, посланным в обход и нимало не гнавшим сардинцев ни с какого пункта. Словом сказать, весь ход дела искажен с тою целью, чтобы вся честь победы принадлежала одним зуавам, а сардинцы являлись бедствующими, почти разбитыми. Точно такую же несправедливость к сардинцам мы видим во французских отчетах и о деле при Монтебелло. Сардинская кавалерия почти забыта в них, и если упоминается, то как будто только с целью внушить, что она спаслась от истребления единственно отступлением под защиту французского аванпоста, командуемого Камбрелем; между тем собственно ее блистательным атакам были обязаны французы тем, что слабый отряд их мог удержаться до прибытия подкреплений; а что она не искала защиты, доказывается тем, что она постоянно возобновляла атаки до тех пор, пока потеряла почти всех своих лошадей. Возвращаясь ко второму делу при Палестро, мы выставим один факт, положительно доказывающий, что в знаменитой атаке на правом фланге сардинцы действовали ничуть не хуже зуавов: из восьми пушек, взятых быстрым натиском, три оказались в руках у сардинцев и только пять у французов. Эта пропорция трофеев совершенно соответствует числительности тех и других войск. Зуавский полк имел три батальона, сардинцев было два батальона, и по числу взятых пушек оказывается, что все батальоны действовали в натиске совершенно ровно. Участие сардинских войск в успехах, приобретенных союзниками, вообще уменьшается систематически во французских известиях. Так, например, почти совершенно замаскировывается в них тот общий факт, что сардинцами была исполнена главнейшая часть плана, который имел результатом очищение западной Ломбардии от австрийцев. Пока французы бездейственно стояли на южном берегу По, на долю сардинцев досталось произвести то наступление по миланской дороге, следствием которого была победа при Мадженте. Сардинцы должны были перейти Сезию, устроить мосты на ней для перехода остальных частей войска; они вообще были авангардом в общем плане кампании и подвергались сильнейшему риску. Да и самые сражения при Палестро, данные при исполнении этой трудной задачи, лишаются своего значения по французским отчетам, между тем как собственно они очистили французам дорогу в Ломбардию.
Не успев остановить наступление сардинцев к Тичино и увидя, что за ними уже очень близко идут все французские силы, австрийцы начали быстро очищать пространство между Сезиею и Тичино, потому что только за Тичино могли соединиться с теми своими силами, которые стояли на южном берегу По и теперь были двинуты для общего отпора врагу, направившему свое нападение не с той стороны, как ждали австрийцы. Кажется, только 1 июня они убедились, что союзники обманули их искусным передвижением главных сил на север; они догадались об этом плане уже тогда, как он был исполнен, и должны были чрезвычайно торопиться, чтобы неприятель не захватил их отрядов разбросанными. Они отступали с такой поспешностью, что бросали в сардинских городах не только запасы провианта и оружия, но часто и свои кассы с звонкой монетой. Союзники шли за ними всего только в нескольких часах пути и через четыре дня по начатии наступления уже переходили через Тичино у Буффалоры, Турбиго и других деревень, расположенных вдоль реки около железной дороги и шоссе, ведущих из Новары в Милан. Переправа не обошлась без сражений, и между прочим было дело у переправы в Турбиго (3 июня); но читатели знают, что эти схватки были только прелюдиею к генеральному сражению 4 июня при Мадженте, в нескольких верстах от сардинской границы на миланском шоссе. Остановимся здесь на минуту, прежде чем станем говорить об этом сражении, и обратим свое внимание на австрийцев: до сих пор мы все говорили только о действиях союзников, и было бы обидою с нашей стороны австрийцам не поговорить подробно и о них, а мы ни за что в свете не хотим оскорблять это образцовое правительство; недаром про нас говорят очень многие, что мы держим сторону австрийцев: мы охотно сознаемся, что чувствуем к ним слабость; да и как не симпатизировать нам при наших убеждениях с восхитительной австрийской системой? Да, мы смотрим на австрийцев с умилением восторга за то, что всему свету являются они в истинном виде. Как в древности говорили о греках, что все их дела и мысли всем известны в настоящем виде, -- rec graecorura nuda est {Дело греков ничем не прикрыто.-- Ред. }, -- так можно теперь сказать об австрийцах, и об одних австрийцах, что никто не ошибается на их счет 3. Попробуйте сказать что-нибудь о французской, об английской, о какой угодно другой внутренней или внешней политике, -- сотни и тысячи благороднейших людей набросятся на вас за недостаток веры в честность, благородство, в добрые намерения, в прекрасные цели, в восхитительные результаты; вы будете названы грязным скептиком, клеветником, желчным фанатиком и т. д. С одними австрийцами дело не таково. Тут скажите только: "австрийская политика своекорыстна, реактивна, гнусна", -- все с вами соглашаются. Неужели же недостойны признательности австрийцы за то, что ими одними не обольщен никто? Это объективная причина нашего глубокого сочувствия к австрийцам: невозможно не уважать дела, не производящего ошибки ни в чьем уме. Есть и субъективная причина у нас любить австрийскую политику: она служит едва ли не единственным предметом, в мнении о котором сходимся мы со множеством людей, очень строго осуждающих наши мнения почти о всех остальных делах белого света. Только говоря об австрийцах, они могут хотя на минуту примиряться с нами и признавать, что еще осталась в нас хотя слабая искра некоторого человеческого чувства. Скажите же, читатель, как нам не любить австрийцев? Ведь без них исчезло бы единственное зеркало, в котором черты наши отражаются благородными и прекрасными.
Перенесемтесь же в австрийский лагерь и посмотрим, что надобно сказать о действиях благородного и человеколюбивого Гиулая, полтора месяца тому назад рыцарски пошедшего освобождать сардинцев. Надобно, к сожалению, признаться, что и с той поры, как он должен был действовать оборонительным образом, умственное достоинство его распоряжений столь же мало соответствовало высокому нравственному достоинству его дела, как и в ту пору, пока он мог действовать наступательно. Мы желали бы скрыть это, но не можем: запасы, оружие, деньги, оставленные австрийцами при торопливом отступлении, слишком ясно обнаруживают, что австрийские генералы вместе с своим Гиулаем не умели ничего сделать как следует и заблаговременно. Они укреплялись на Сезии и пропустили сардинцев через эту реку без боя. Кротость похвальна; но в таком случае зачем же было изнурять своих солдат работами для устройства укреплений? Пропустивши врага там, где следовало остановить его, они принялись сражаться с ним на мортарской дороге. Отважность также похвальна; но зачем было сражаться, имея в тылу Тичино? Военные люди говорят, что, имея в тылу реку, переход через которую труден, сражаться не следует. Как только союзники ворвались или, лучше сказать, беспрепятственно вошли в знаменитый, надоевший и нам и, вероятно, читателям четырехугольник между Сезиею и Тичино, каждому и французскому, и австрийскому офицеру было ясно, что австрийцам остается только отступить за Тичино. Или они сражались затем, чтобы задержать наступление и порядочным образом убраться, куда им следует? Но нет, они удовольствовались тем, что пять батальонов отняли восемь пушек у какого-то их отряда, рассудили, что останавливать союзников не стоит, и пошли назад так торопливо, что не успели вывезти с собою даже своих денег, и притом не бумажек, а настоящих, металлических денег, которыми так небогаты. Что ж это такое за нелепица? Но об этом хорошо говорит Times. Статья его, написанная еще до получения точных сведений об искусном передвижении союзников с юга на север, уделяет часть своего приговора и французам; но по дружбе к австрийцам мы скажем, что все суждения английской газеты должны теперь достаться исключительно в их пользу: французские генералы доказали после того, что кроме ружей и пушек имеют и достаточную долю ума.
"Делайте, что хотите (говорит Times), -- трубите в трубы, бейте в барабаны, размахивайте знаменами, оглушайте шумом, ослепляйте блеском, -- война все-таки страшное и отвратительное дело, стоящее в резком противоречии со всеми религиозными учениями, всеми нравственными чувствами, всеми потребностями и стремлениями цивилизации. Войною мы еще связаны с гнусным прошедшим, с временами невыразимого варварства и зверства, бесконечных и бесплодных страданий рода человеческого. Когда цивилизованные люди берутся за оружие для взаимного истребления, как мало различия между ними и дикарями, как похожим становится XIX век, видевший возникновение Французской империи, на V век, видевший падение Римской империи! Но как ни отвратительна бывает война всегда, никогда не являлась она в форме более ужасной, нежели та, какую имеет теперь на итальянском полуострове. Кажется, как будто бы принята теория Гоббза, и война сочтена естественным состоянием человечества, слишком долго подавлявшимся трусливою и ничтожною однообразностью мира. Иначе, как бы могло с первого дня нынешнего года внезапно оказаться невозможным положение вещей, продолжавшееся 45 лет? Война представляется еще ужаснее от своего сближения с величайшими приобретениями новой цивилизации. Резня при Монтебелло поддерживалась непрерывными поездами железной дороги, подвозившей свои грузы прямо на место человеческой бойни, как подвозят быков, баранов и телят на бойню, питающую Лондон. Оскверненная наука обращена в орудие для истребления того самого существа, умом которого создана она, и тайны, вырванные терпеливым и долгим трудом мысли из тайников не хотевшей выдать их природы, обращены на уничтожение прекраснейшего ее творения. Враждебные толпы встречаются с свирепостью, которой могли бы позавидовать гунны и вандалы, а известия о каждой подробности резни разносятся прекрасным механизмом электрического телеграфа, и пульс, в котором бьется жизнь природы, с верностью и быстротою, неведомой бичу людей в прежние времена, сообщает все обстоятельства разрушения.
"Но этот контраст между гнусными средствами и целями войны и благородными силами, порабощенными их осуществлением, еще не так возмутителен, как легкомысленная, напрасная растрата жизни, замечаемая нами в нынешней борьбе. Сделавшись более ученою, война утратила несколько своей прежней дикости, и со времен великого Наполеона стала игрою, в которой победа должна принадлежать скорее высшему уму, нежели отчаяннейшей храбрости. По мнению Наполеона и нашего Веллингтона, генералу нужно иметь более гражданских, нежели чисто военных качеств, чтобы вести войну успешно; и оба они своими успехами были более обязаны удивительной верности своих соображений, нежели храбрости своих войск, как ни велика была она. Их армии совершали упорные битвы, в которых много страдали; но бились и страдали они для достижения важных стратегических целей, а не для того только, чтобы прославиться храбростью или перебить много людей у неприятеля. Солдат чувствовал, что его победа необходима для выполнения плана, осуществление которого ведет к тому, чтобы предать в его власть неприятельскую армию или столицу. Герцог Веллингтон хотя и выиграл много побед, но любил хвалиться тем, что никогда не начинал ни одной стычки, т. е. никогда не жертвовал кровью своих солдат на дела, не имевшие прямой связи с результатом похода. Смотря иа вещи, происходящие в Италии, мало мы увидим следов тех правил, какие были оставлены для руководства будущих полководцев этими великими мастерами военного искусства. До сих [пор] война представляла нам ряд кровопролитных битв, дававшихся, кажется, с тою единственною целью, чтобы истреблять людей друг у друга. Отыскивать неприятеля повсюду, где можно найти его, бросаться в стычку, стоять в ней с бульдоговским мужеством и потом отойти, не получив и не желав получить никакой выгоды, кроме "нанесения большой потери неприятелю", -- это кажется высочайшею мудростью, доступною нынешним полководцам. Возьмите, например, сражение при Монтебелло, в котором было погублено громадное число людей, -- такое громадное число, что до изобретения нарезного оружия такое кровопролитие было бы достаточно для решения судьбы похода или для взятия крепости, господствующей над целою провинциею. Бывала ли когда-нибудь такая напрасная и беспредметная резня? Австрийцы хотели узнать, как велики силы французов в известном направлении, и, узнав это, напирали все вперед, с полной уверенностью, что додвигаются наконец до таких сил, превосходством которых будут оттолкнуты назад. Они знали это столь же твердо, как мальчик, бросающий камень в пруд, знает, что камень дойдет до дна и остановится на нем. Но для удовлетворения ребяческому желанию превратить рекогносцировку в нападение, не могшее иметь успеха, принесено было в жертву больше людей, чем стоила Альмская победа 4, и лишены были жизни эти люди без малейшего результата.
"То же самое можно сказать о сражениях при Палестро. Сколько мы знаем, ни на минуту нельзя иметь мысли, что австрийцы станут серьезно защищать всю линию перед Тичино, когда французско-сардинская армия двинется для занятия этой линии. Но Палестро несколько раз переходил из рук в руки; австрийцы дрались за него с сардинцами с таким же ожесточением, как будто за Эйлауское кладбище, или Бородинский редут, или за Гугумонскую ферму под Ватерлоо. Спрашивается, что же выиграно этою битвою? Австрийцы должны отступать -- того требует план их кампании. В тылу у них почти неприступная линия Минчио между Гардским озером и Мантуанскими болотами, и по всем соображениям не следует им останавливаться для решительного отпора, пока нет на их стороне ровно никакого преимущества. А если так, то кровь, пролитая под Палестро, пролита понапрасну и ничего не приобретено уменьшением силы одной армии, которое куплено таким же уменьшением силы другой армии. Генералы с обеих сторон действуют, кажется, по совету, даваемому Филидором молодым игрокам: "чаще меняйтесь шашками, говорит он, потому что это очищает шахматницу и дает простор игре". Военное искусство должно было бы иметь другой способ действия; слишком легко достичь в нем совершенства, если оно учит только нападать на неприятеля при всяком случае и наносить себе вместе с другими всевозможный вред. По сравнению с такой тактикой достойно славы вторжение Гарибальди в австрийские владения, хотя оно и опрометчиво, хотя оно и оставлено без поддержки: если он рисковал погубить себя и своих спутников, то, по крайней мере, у него была цель действительно важная. Мильтон говорит, что англо-саксонские битвы столько же заслуживают памяти в истории, как битвы коршунов с воронами. То же самое можно сказать о ряде битв, в которых единственной целью было кровопролитие, в которых тысячи были убиты не для исполнения какого-нибудь обдуманного плана, а просто в удовольствие драчливости двух армий, генералы которых, повидимому, неспособны сдержать свое взаимное ожесточение до той поры, когда созреет план действий с не напрасным пролитием крови. Впрочем, ведение войны соответствует ее началу. Начата она без всякой основательной причины, ведется она с циническим презрением человеческой жизни, достойным деспотических государств, измеряющих свое благосостояние и могущество не числом рук, которые могут заниматься в них полезною деятельностью, а объемом, до которого могут они развить средства резни н разрушения в рядах своих многочисленных армий".
Эта статья была напечатана в Times'e еще 2 июня (21 мая), когда не было известно, что сражения при Палестро были следствием общего наступления, предпринятого союзниками; по вздорным телеграфическим депешам казалось тогда, что движение сардинцев за Сезию не вытекало из общего плана, а было чисто делом удальства. Потому-то автор статьи осуждает за бессмысленное кровопролитие полководцев обеих сторон. Теперь мы знаем, что действия французско-сардинских полководцев были обдуманны, и только слова их депеш, нелепо эффектных, отнимали на время у их поступков характер благоразумия. Теперь, когда ход дела стал точнее известен, мы видим, что и под Палестро, как под Монтебелло, только бездарность австрийских предводителей производила решительно ненужную для них резню.