"Но теперь военное время, и живописность картины скоро заслоняется другими чувствами и мыслями; армия перешла реку и утвердилась за ней, не встречая до сих пор сопротивления, о котором стоило бы упоминать. Вечером 2 июня первые французские войска показались на берегу Тичино, здесь, у Турбиго, и у Буффалорского моста. В Буффалоре широкий каменный мост был найден если не совершенно невредимым, то уцелевшим настолько, что возможно было некоторое сообщение через него. Австрийские инженеры, повидимому, торопились, так что не нашли досуга взорвать его; только некоторые из их мин подействовали и сдвинули несколько камней. В Турбиго не было такой большой дороги, как у Буффалоры, и в два последние года существовал там только поплавной мост, -- плашкоутный, существовавший прежде, был сорван рекою и после того не возобновлялся. На противном берегу стояли австрийские стрелки с несколькими пушками; но союзные стрелки и артиллерия скоро заставили их молчать; понтонная команда принялась наводить мост, и только изредка тревожил ее свист нескольких пуль, так плохо направленных, что ни один человек из понтонной команды не был ранен. Раз или два выезжали вперед австрийские уланы и тоже безвредно стреляли, пока один из них свалился с лошади от пули здешнего стрелка. Когда мосты были готовы (на другой день к вечеру), войска бросились через них и утвердились на другом берегу. Оттуда тотчас же стали подвигаться по дороге, которая ведет лесом к каналу {К тому каналу Naviglio Grande, который идет параллельно реке, верстах в двух от нее; о нем говорилось в первом письме.}. На ломбардской стороне дорога от реки слегка поднимается до Турбиго, стоящего на краю террасы. Австрийцы, отступившие от реки без сопротивления, заняли позицию на этой террасе, защищаемой с фронта каналом. У них были пушки, обстреливавшие дорогу, и насыпаны были полевые укрепления. Таким образом, австрийцы стояли на одной из тех грозных позиций, которые дорого обходятся нападающему. Как в Палестро, дело было покончено сразу, стремительною атакою. Тюрки, алжирские туземцы, блистательно овладели позициею, захватив семь, по другому счету девять пушек. Австрийцы останавливали наших после того на маленьком кладбище по дороге в Бобекетту, в третий раз в этой деревне. С каждым разом сопротивление было слабее и вообще более походило на шутку. Союзники хотели не заниматься истреблением этого незначительного отряда, а скорее идти вперед по миланской дороге; потому бегущих преследовали не очень горячо; говорят, что взято в плен несколько сот человек. По рассказам поселян, австрийцы бежали в совершенном расстройстве, бросая ружья, ранцы, всё, что могло задерживать их на бегу. Я говорил с местными жителями; по их словам, австрийцев было до 6.000, и они пришли из Милана.
"Ныне утром французские аванпосты находились в Сан-Мартино против Буффалоры. У Буффалорского моста неприятеля не было, и вся окрестность при появлении союзников была погружена в мертвое молчание. Буффалора еще занята австрийцами, которым представляет превосходную позицию. Будут ли они защищаться на ней сильнее, чем здесь, это надобно еще видеть. Обманутые быстрым движением союзников с крайнего правого фланга от Вогеры на крайний левый фланг к Верчелли, они не успели поспеть к Турбиго и защищали его только несколькими тысячами солдат, пришедших из Милана. Если они будут противиться у Буффалоры, это будет значить, что они успели собрать тут несколько войск, наслаждавшихся деревенским воздухом на По и спавших в Мортаре".
"4 июня, вечером.
"Едва кончил я мое письмо к вам, как послышались пушечные выстрелы со стороны Буффалоры. С прибрежной террасы ясно виден дым каждой пушки; но пробраться туда нет никакой возможности сквозь массы движущихся туда войск. До сих пор успел узнать я следующее: гвардейские зуавы и гренадеры, ушедшие вперед других войск по этому направлению, атаковали позицию при Буффалоре, занятую австрийцами в больших силах, иные говорят, до 40.000 человек. Несмотря на такое превосходство противников, французы, которых было четыре полка, всего от 6 до 7.000 человек, после упорного боя и сильной потери успели штурмом взять позицию, когда подошли к ним австрийцы. Сражение продолжалось до поздней ночи".
"Турбиго, 5 июня, 11 часов утра.
"Дело при Буффалоре было самым блистательным из всех в нынешнюю кампанию; оно имело размеры большого сражения {Автор называет битву 4 июня сражением при Буффалоре, потому что у этой деревни началось оно; но теперь его называют битвою при Мадженте, ютом у что боем у этой деревни решена была победа.}. План состоял в том, чтобы напасть на эту позицию, очень крепкую, не с одного фронта, но также с левого фланга, от Турбиго. В движении колонны, шедшей от Турбиго, произошло замедление, и результатом было, что когда гвардейские гренадеры и зуавы -- всего только четыре полка -- атаковали неприятеля, то оказалось, что они одни атакуют целую армию в позиции, сильной от природы и еще более усиленной полевыми укреплениями. Не оробев от этого, они все-таки шли вперед. Но у неприятеля было такое превосходство в числе, что, отражая атаку, он мог в то же время произвести наступление другими войсками и даже взять одну из нарезных пушек. Однако же, несмотря на все свои усилия, он, наконец, не мог устоять и был оттеснен. В то время, как ему приходилось отступать, подошла и колонна с левого фланга.
"Я теперь еду на место сражения и пишу вам эти немногие строки, чтобы дополнить сведения об этой битве, находившиеся в моем вчерашнем письме".
На этом, самом любопытном месте останавливается корреспонденция, напечатанная в тех нумерах Times'a, которые мы теперь имеем. Сравнив переведенный нами рассказ с теми реляциями и письмами о действиях союзников с 28 мая до 3 июня, которые можно находить в других газетах, читатель не осудит нас за то, что мы не хотим теперь и пользоваться ими для продолжения подробного очерка кампании с того места, на котором останавливаются письма корреспондента Times'a. Читатель, вероятно, одобрит нашу решимость лучше повременить месяц, чтобы продолжать изложение по превосходному, очень полному и совершенно дельному источнику, чем представлять публике во второй раз клочки той бестолковой декламации или реляционного хвастовства, которым можно пресыщаться во французских и немецких газетах и которое оставляет в голове только недоумение о том, как же в самом деле происходило дело, передаваемое с очевидной вздорностью и явными противоречиями в одном и том же источнике. Читатель, конечно, уже пробежал и реляцию Гиулая о сражении при Мадженте, и отчет об этой битве, составленный в главной французской квартире; пусть он сам скажет, много ли он понял из этих донесений, в которых техническая темнота служит составителям только к прикрытию ошибок с своей стороны и к монотонному восхвалению храбрости каждого отряда, каждой колонны, чуть не каждого обер-офицера. Так же сбивчивы и письма французских корреспондентов. Немецкие газеты, получаемые здесь, все наполнены нестерпимым чванством тупоумия, думающего, что можно обманывать Европу самохвальством даже после очищения всей восточной Ломбардии. Других немецких газет, более достоверных, мы не имеем в руках. Итак, вместо того, чтобы путать читателя натянутыми догадками о настоящем ходе дела, лучше отложим продолжение рассказа до следующего раза и представим здесь только самый краткий перечень фактов, начиная с 4 июня.
Сражение при Мадженте произошло, как видим из приведенного нами рассказа, оттого, что союзники слишком уже понадеялись на себя; да и трудно было удержаться от увлечения верностью своих комбинаций и презрением к противнику после бестолковости, обнаруженной австрийцами при наступлении союзников от Верчелли к Буффалоре. План генерального сражения был составлен, когда еще очень немногие из союзных корпусов успели придти на линию, с которой наступление могло идти беспрепятственно и сообразно с диспозицией. Как всегда бывает при слишком многосложных диспозициях, распределяющих движения на слишком далекое пространство, план битвы оказался неудобоисполнимым от множества непредвиденных препятствий. Из всех войск, назначенных к атаке, оказались в свое время на своем месте только четыре гвардейские полка, при которых находился и сам император французов. Потом сражение тянулось чуть ли не наудачу до той поры, пока Мак-Магон подоспел на помощь стесненным французам, по-шедши не туда, куда предписывала идти расстроившаяся диспозиция, а на тот пункт, куда оказалось нужным явиться по его собственному верному соображению. В деле участвовала половина всей австрийской армии и несколько менее половины союзных войск: остальные корпуса союзников или не подоспели, или попали не в те места, куда следовало, а австрийцы еще не успели к 4 июня подвести к миланской дороге всех своих сил с юга. Надобно полагать, что союзники погрешили излишнею самоуверенностью и тем спасли австрийцев от полного поражения, которое ждало бы их, если б начало битвы было отложено союзниками на несколько часов, пока все корпуса ближе придвинутся к неприятелю. Но совершенно нелепо поступили австрийцы, остановив половину своих сил для генерального сражения в таком пункте, куда еще не могли придти другие корпуса их. Союзники одержали победу вовсе не блистательную в тактическом отношении, -- австрийцы отступили в полном порядке, как видно из того, что потеряли только четыре пушки, сами успев отбить одну у победителей. Но стратегические и особенно нравственные последствия этой неполной победы были огромны: союзники удержали за собою миланскую дорогу, оставив неприятелю свободу движений только в южной части восточной Ломбардии. Через два дня союзники были в Милане, который еще во время битвы сам освободил себя от австрийского гарнизона, слишком ослабленного посылкою подкреплений на поле сражения. Чтобы не быть отрезанными от своих крепостей на Минчио и Аддидже, австрийцы теперь поспешно отступают, бро"ая без защиты даже такие крепости в юго-восточной Ломбардии, как Павия и Пиаченца. С этой решительностью в первый раз является смысл в их действиях. И действительно, после сражения при Мадженте бездарный Гиулай, наконец, отставлен и теперь командует армиею Гесс, которого считают очень хорошим генералом. Что успеет он сделать, мы увидим, а теперь он, по крайней мере, спас армию от истребления, которое грозило бы ей, если б она дала себя отрезать от Мантуи. Опасность эта была, повидимому, близка: так надобно думать, судя по тому, что 8 июня корпус Бараге д'Илье уже атаковал австрийцев при Мариньяно с явным намерением отбить их к югу от мантуанской дороги. Он взял эту позицию; но австрийцы были уже дальше на восток и, кажется, достигнут своего знаменитого четырехугольника на юго-востоке Гардского озера. До той поры, пока австрийцы станут за линиею Минчио, а союзники соберутся выбивать с нее неприятеля, все следующие военные действия не будут иметь почти никакого существенного интереса, хотя могут иметь эффектные эпизоды, если австрийцы вздумают без пользы и без толка давать еще какое-нибудь большое сражение, не доходя до Минчио. Прогнанием австрийцев с Тичино судьба всей Ломбардии решена: далее до самой Мантуи нет таких позиций, в которых была бы вероятность удержаться им. Итак, с интересом неизвестности надобно ждать теперь только уже того времени, когда начнется борьба на Минчио; сущность всей части кампании до этой минуты вперед известна: с битвами или без битв, австрийцы остановятся в своем отступлении не прежде, как у Мантуи.
Как ни громка победа при Мадженте, как ни увлекательно подействовало на массу публики занятие Милана союзниками, но гораздо с большею любовью останавливаемся мы на удивительных подвигах волонтеров Гарибальди в северной Ломбардии, иу если бы мы могли, эту часть военных событий мы изложили бы с наибольшею подробностью, и тут не было бы того холодного недоверия к людям и намерениям, за которое осуждают более нас счастливые способностью видеть белым черное или, по крайней мере, довольно запачкавшееся от слишком охотного прикосновения к смоле. Мы считаем действия волонтеров Гарибальди заслуживающими самого точного изучения не по одному только уважению к этим истинно благородным людям, жертвующим собою не из видов честолюбия, не по личным расчетам, действительно по искреннему желанию освобождения отечеству, а не чего-нибудь другого, -- нет, их судьба приковывает к себе наше заботливое внимание и потому, что собственно только их сила могла бы служить неизменною опорою для независимости Италии 5. С той самой поры, как австрийцы дали французам время придти на помощь сардинцам, было ясно, что австрийцам нечего ожидать в Италии, кроме поражений. Вопрос давно уже не в том, удастся ли союзникам выгнать австрийцев из Италии, если они захотят; вопрос только в том, захотят ли этого французы или удовольствуются блеском побед и заключат с противниками мир столь же безубыточный для них, как парижский мир; а если и вовсе не позволят австрийцам владеть ни одним футом земли в Италии, то захотят ли оставить ей независимость или найдут удобнейшим иначе распорядиться ее судьбою. Кому интересна война собственно по этому вопросу, тот видит, что одна только сила войск, подвластных единственно этому принципу национальной независимости, может представляться ручательством за нее. До сих пор чистыми представителями этой идеи в военных силах можно с достоверностью считать только волонтеров, и потому-то интереснее всего теперь вопрос о влиянии, какое могут приобрести они себе на решение дела своею числительностью, военными качествами и степенью участия в изгнании австрийцев. История отряда Гарибальди составляет не только самую чистую, но и самую важную для сущности дела часть похода. К сожалению, до сих пор мы ничего не знаем об отряде Гарибальди, кроме того, что он дрался геройски, что он, к несчастью, слишком еще малочислен и не может еще иметь большого веса в совещаниях союзников, наконец, что есть ясные признаки взаимного нерасположения между союзниками и Гарибальди. Слухов о действиях Гарибальди носилось много, но почти все они были очень сбивчивы и все до сих пор лишены подробностей. Сообщим хотя то немногое, что теперь известно.