Гарибальди двинулся в северо-западную гористую часть Ломбардии, пограничную с Швейцарией, еще в те дни, когда Чальдини только что перешел Сезию, за целую неделю до начала наступления со стороны союзников. Он имел от 4.000 до 5.000 волонтеров, которых выбирал сам из нескольких десятков тысяч, так что люди у него были на подбор, крепкого сложения, способные переносить все лишения и делать изумительные переходы по трудным, гористым дорогам. В той части Ломбардии, куда вступал он (Вальтеллине), население отличается если не особенною ненавистью к австрийцам, -- в этом отличиться перед другими ломбардцами было бы трудно, -- то особенною воинственностью, которая объясняется и соседством свободной Швейцарии, и гористым местоположением. В 1848 году они продолжали упорно бороться против австрийцев, когда вся остальная Ломбардия была уже покорена и всякая надежда на успех сопротивления и на сардинскую помощь исчезла. Еще в начале кампании, как только австрийцы увели свои главные силы в Сардинию и когда еще не было никакой надежды на скорое появление союзников в Ломбардии, город Комо {Лежащий верстах в 35 по прямому направлению от сардинской границы, на самой границе Швейцарии.} восстал против австрийцев. Разумеется, восстание было тотчас же усмирено прибытием сильного австрийского войска и наказано наложением огромной контрибуции. Этот удивительный пример отважного самопожертвования показывает, что в желании присоединиться к Гарибальди у жителей Вальтеллине не могло быть недостатка. Но они не имели оружия, которое было строжайшим образом отобрано австрийцами в 1848 году; то, которое успели они спрятать в земле, уже стало негодным от ржавчины. Союзникам было это хорошо известно. Почему же у Гарибальди не было запасов оружия для раздачи жителям? Ломбардцам не посылали того, что всего необходимее было для успеха начинаемого ими дела. Еще изумительнее та странность, что самому Гарибальди не дали ни лошадей, чтобы иметь ему хотя маленький отряд кавалерии, не дали даже ни одной пушки, хотя у союзников есть такие легкие орудия, что два человека могут переносить их на руках по местам, недоступным для лошадей. Отряд в 5.000 человек, не имеющий ни одной пушки, -- это дело ни с чем несообразное.
Как объяснить такую беспечность союзников о Гарибальди, о его волонтерах, о жителях Вальтеллине? Чтобы понять это, нужно только прочесть прокламацию, которую Гарибальди издал при вступлении своем в Ломбардию:
"Ломбардцы, вы призываетесь к новой жизни и должны отвечать на призыв, как отвечали ваши отцы у Понсиды и у Леньяно 6. Враг все тот же: свирепый, безжалостный, убийца и грабитель. Ваши братья во всех провинциях поклялись победить или умереть с вами. Мы должны отмстить за притеснения, оскорбления, порабощение двадцати поколений, мы должны оставить нашим детям наследие, чистое от оскверняющего господства иноземных солдат. Виктор-Эммануил, которого национальная воля избрала нашим верховным вождем, посылает меня к вам организовать вас на патриотические битвы. Я умиляюсь сердцем от святой обязанности, мне вверенной, и горжусь тем, что буду предводительствовать вами.
"К оружию же! Конец порабощению! Кто может держать в руках ружье и не возьмется за него, тот -- изменник!
"Дети Италии, соединившись и освободившись от иноземного владычества, сумеют возвратить ей место между народами, назначенное ей провидением".
Гарибальди не ободряет ломбардцев указанием на великодушную помощь императора французов, а говорит только о Викторе-Эммануиле и сардинцах; о французах нет у него ни слова. Натурально, что французы не очень заботились о поддержании генерала, своим молчанием слишком ясно определяющего свой взгляд на их роль в Италии. Есть положительные известия о взаимном нерасположении итальянских волонтеров и французского военного начальства. Надобно прибавить, что когда Гарибальди двинулся в Ломбардию, было объявлено, что вслед за ним двинется сильный корпус союзных войск для поддержки восстания. Но это условие не исполнилось, и до последней минуты Гарибальди был предоставлен собственным своим силам, хотя невозможно было и ожидать, чтобы он не погиб, имея против себя в тех местах более 25.000 австрийцев, к которым шел еще корпус Клам Галласа, состоявший из 40.000 человек. Положим, что корпус Ниэля, который обещали послать в Вальтеллине, оказался нужен для действий по миланской дороге; но все-таки, кажется, можно было бы из 200 или 250 тысяч союзных войск отделить несколько тысяч для поддержания столь важного дела, как экспедиция Гарибальди, не ослабляя армии, действовавшей на Сезии. Соображая все это, трудно удержаться от заключения, что погибель Гарибальди не слишком огорчила бы главную квартиру французской армии.
Впрочем, каковы бы ни были обстоятельства и мысли, по которым Гарибальди не получил артиллерии, не получил оружия для раздачи жителям и оставлен был без всякой поддержки среди врагов, в пять раз и потом в десять раз превосходивших его числом, он против всякого ожидания нашел в Ломбардии не погибель, а блистательные успехи. 22(10) мая он вступил в Ломбардию через Арону (на южном конце Лаго-Маджиоре) и двинулся на Варезе, ближайший ломбардский город верстах в двадцати по прямому направлению от сардинской границы. На дороге он разбил австрийцев и 23-го числа занял Варезе. Через несколько часов приблизился к городу австрийский корпус в 5.000 человек с артиллериею, которой не было у Гарибальди. Укрепив город баррикадами, он оставил в нем несколько сот человек своих волонтеров, жители вооружились, как могли, а сам Гарибальди с главными силами ушел из города. Австрийцы подступили к Варезе, но в эту минуту Гарибальди напал на них с такой стороны, откуда они никак не могли его ожидать, разбил и рассеял их, и овладел всеми пятью пушками, которые были у неприятеля. Быстро двинулся он потом на восток, в Комо (на юго-западном конце озера Комо, верстах в двадцати от Варезе), по дороге также бил австрийцев, занял Комо, двинулся далее на восток. Между тем австрийцы стягивали в ту сторону свои войска, оставшиеся в Ломбардии; из армии, стоявшей в Сардинии, был послан свирепый Урбан, славившийся между австрийцами искусством в партизанской войне, с отрядом отборных австрийских головорезов. Погибель Гарибальди казалась неизбежна, и несколько раз разносились слухи, что он окружен со всех сторон, оттеснен то к швейцарским, то к тирольским границам. Какими маршами и победами успевал он уходить от австрийцев или отбрасывать их, все это до сих пор еще неизвестно хорошенько, потому что известия слишком отрывочны и разногласны; видно только, что волонтеры Гарибальди делали изумительные переходы, имели иногда по три стычки в один день и повсюду били австрийцев, гонявшихся за ними. Тяжелее всего должны были пройти для них те дни, когда огромный корпус Клам-Галласа, шедший на подкрепление Гиулаю, находился в тех местах. Это было в последних числах мая. Все походы и победы Гарибальди теперь остаются еще не рассказанными с достоверностью в газетных известиях. Известно только, что постепенно поднял он всю северо-западную часть Ломбардии и что результатом всех маршей и сшибок оказалось, 4 июня (23 мая), в день битвы при Мадженте, совершенное торжество волонтеров: войска Урбана, разбитые и рассеянные, поспешно отступали в этот день на юг, а Гарибальди, преследуя их, занимал уже Бергамо 8-го числа, когда союзники вступили в Милан, далеко в тылу Милана, на железной дороге из Милана к австрийским крепостям. Этот результат показывает, какой оборот приняла бы война, если бы Гарибальди не был оставлен союзниками решительно без всякой помощи. Имей он войска несколько больше, он отрезал бы австрийцам отступление к Мантуе и Вероне, и вся австрийская армия, бывшая в Сардинии, отброшена была бы на юг и была бы взята в плен. Но Гарибальди не хотели давать подкрепления, и потому он мог только показать, что в состоянии сделать итальянские волонтеры при самых неблагоприятных обстоятельствах.
За недостатком связных известий о подвигах Гарибальди, по крайней мере, переведем из Indépendance Belge письмо одного француза, жителя Комо, о тех сценах, которые удалось ему видеть. Если из него не получим мы никакого понятия об общем ходе дел, то, по крайней мере, дает оно оживленную картину одного из тех моментов, которыми был наполнен этот блистательнейший эпизод нынешней кампании, и несколько обрисовывает впечатление, производимое Гарибальди на своих и на врагов.
"Комо, 30 (18) мая.
"Милый брат!