"Атаковать с фронта неприятеля, защищенного от всякой диверсии с флангов"; если бы и так, остается кроме флангов еще тыл, ровно ничем не защищенный; и мы говорили в прошедший раз, что уже готовилась высадка на венецианском берегу для атаки с тыла. Это редкое счастье давало полководцам возможность занять его, а Наполеон III имел полную свободу пользоваться им. Да и выражение "с флангов" опять неточно: с правого своего фланга австрийцы были действительно защищены тем, что нужно было бы тут проходить через их области, принадлежащие к Немецкому союзу, который мог обидеться этим; но с левого, горного фланга чем они были защищены? Нейтральностью папских владений? Неужели Европа серьезно увидела бы нечто особенное в проходе французских войск по этим землям, по которым с полною свободою расхаживали австрийцы во время войны? Область, открытая войскам одного из противников, открыта и войскам другого, -- сердиться на это никто не может. Притом, разве и французы уже давным-давно не занимали войсками папских владений? Итак, о нейтральности этих земель нечего говорить: она не служила препятствием. Таким образом, неприятель защищен был только с одного фланга, а не "с флангов"; нападать на него можно было не с одного фронта, а с фронта, с левого фланга и с тыла -- какое великолепное положение для атакующего! Ни одному из великих полководцев нового времени не давалась такая громадная выгода, достававшаяся Наполеону III. До тех пор союзники теснили неприятеля только с фронта; теперь могли теснить его с трех сторон. В этом отношении война становилась для них не труднее, а гораздо легче прежнего.
"Приходилось атаковать неприятеля, ставшего за великими крепостями, -- начинать долгую и бесплодную войну осад". Во-первых, заметим повторение прежней неточности в употреблении единственного и множественного чисел: "войну осад" (guerre de sièges), "за великими крепостями". Мы уже говорили в прошлый раз, что действительную важность представляла только одна осада только одной крепости -- Вероны. Пескьера и Леньяно вовсе не важны и лишались всякой силы, будучи уже отрезаны одна от другой и от Мантуи, а Мантую не было надобности ни брать, ни осаждать: довольно было блокировать отдельным обсервационным корпусом это болотное логовище, выйти из которого так же трудно, как и войти в него. Итак, надобно было говорить не об "осадах", а об "осаде", не о "крепостях", а о "крепости". Пусть бы только числа смешивались; но имена прилагательные также навлекают на себя упрек за неправильность: "мне следовало начинать долгую и бесплодную войну осад". Почему же "долгую" и "бесплодную" (stérile)? Мы видели в прошлый раз, что осада Вероны (об остальных трех крепостях не станем говорить) не могла быть продолжительна: каким образом укрепления, рассчитанные для обороны против слабого действия прежних орудий, могли бы долго противиться страшным нарезным пушкам, которые в осаде, в разрушении стен находят самое блистательное употребление себе? Они стреляли бы с таких дистанций, до которых не берет крепостная артиллерия, и она должна была бы молчать, стены являлись бы все равно, что лишенными орудий; нарезные батареи стреляли бы по этим безответным стенам с пунктов, господствующих над крепостью, -- как же тут могла быть осада "долгою"? На каком основании она могла быть "бесплодна", -- это уж решительно непонятно. Быстрое отнятие у неприятеля пунктов, на которых опирается его стратегическое значение в Италии, конечно, было бы действие не бесплодное, а самое богатое последствиями, в тысячу раз более важное, нежели все победы при Мадженте и Сольферино.
Но пусть осада Вероны была бы "долга" и "бесплодна", -- неужели полководец, выказавший уменье пользоваться новыми идеями науки, мог не знать, что со времен его дяди крепости перестали считаться неизбежными остановками на пути армии, победившей в открытом поле? Ныне крепость осаждают только тогда, если не хотят заняться ничем иным, кроме ее осады; а если армия имеет какое-нибудь другое назначение, она идет мимо крепости, оставляя только корпус для наблюдения за нею.
"Я находил перед собою вооруженную Европу"; далее: "надобно было принять войну не на одном Аддидже, но и на Рейне". "Европу", -- но разве вся Европа готовилась воевать с Франциею? Россия была далека от этой мысли [и сочувствовала скорее Франции, нежели Австрии]. Англия действительно вооружалась; но каждому известно, что она думала только о собственной защите и никогда не хотела вмешиваться в войну, если не принудит ее к тому сама Франция. Нынешнее министерство было очень далеко от сочувствия австрийцам. Первым делом его было приостановить вооружения, производившиеся торийским министерством; не только само оно не хотело вступаться за Австрию, оно сильнейшим образом советовало и Пруссии не ввязываться в это дело. Итак, вместо громкого слова "Европа" надобно поставить только "Германия". Германия действительно вооружалась. Но, во-первых, что было причиною вооружений, предназначавшихся ею против Франции? Никак не собственная охота, а только распоряжения самого императора французов. Зачем он первый составил "восточную армию", явно угрожавшую Германии? Зачем он, назначив командиром этой армии знаменитейшего из французских генералов, маршала Пелиссье, заставил Германию и всю Европу думать, что войну в Италии хочет сделать только предлогом, началом, диверсиею для войны на Рейне? Если Германия вооружалась, это было только ответом на произвольные угрозы самой Франции. Но все равно, кем бы ни была принуждена Германия к вооружениям. Известно, что Германия без Пруссии ровно ничего не значит, а Пруссия до последней минуты вовсе не имела охоты помогать австрийцам. Даже в то время, когда ее предполагаемое вмешательство послужило императору французов предлогом к заключению мира, она предлагала Австрии помириться с Франциею на условиях, гораздо более выгодных для Италии, нежели каковы условия, составленные самим императором французов По всему было очевидно, что Пруссия вооружается против собственной воли, принуждаемая к тому только желаниями мелких юго-западных немецких государств, что вооружения служат только маскою для их успокоения, что она решилась до последней крайности удерживаться от войны, а если бы когда (когда, -- еще не было и видно, так далека была возможность войны) и начала ее. то без всякого усердия, только для формы, вроде того, как в 1812 году она и Австрия вели войну против России, или Россия в 1809 году против Австрии. Такие враги, выставляющие войско только для формы, а в душе нимало не желающие помогать своему мнимому союзнику, которого ненавидят, поражения которому желают, вовсе не опасны. Но все равно, -- положим, что Германия начала бы воевать серьезно, а не только для соблюдения формы. Ее вооружения в начале июля были еще так неполны, что она могла начать войну не раньше как через несколько месяцев. Чего нельзя было сделать в эти месяцы! Можно было не только взять целый десяток Верон, можно было взять самую Вену, -- и если действительно грозила война на Рейне, то уже никак не одновременно с войною на Аддидже. Австрийцы были бы давно прогнаны далеко за Тальяменто, пожалуй, за Дунай к тому времени, как немцы собрались бы воевать на Рейне. Но пусть успехи против австрийцев были бы и не так быстры, как следовало ожидать, а немцы начали бы войну раньше" чем казалось вероятным, пусть бы даже и не взята была Верона, все-таки Франции уже не было надобности бороться в одно время против двух врагов: если бы открылась война на Рейне, она могла передвинуть туда все свои силы, предоставив Аддидже и Верону одним итальянцам. В самом деле, если итальянцы в апреле были слишком слабы, чтобы устоять против австрийцев, в августе они легко могли считать у себя больше сил, нежели у врагов, если бы им хотя только за две, за три недели дано было от союзника позволение развивать свои силы беспрепятственно. Сардинская армия имела 100.000; Ломбардия давала ей, по крайней мере, 50.000; Тоскана имела 20.000 и хотела иметь более 30.000; Гарибальди требовал только ружей, чтобы иметь столько же, если не больше; Парма и Модена давали 10.000; легатства имели 20.000, -- итого 240.000 человек чисто итальянского войска было наготове. Австрийцы не могли иметь в Италии больше, и, как мы говорили в прошлый раз, уже приближалось время, когда с каждым днем тысячи из этих солдат должны были уходить из-под австрийских знамен под свои родные, венгерские или славянские знамена, враждебные австрийцам. А итальянские силы быстро увеличивались бы, росли бы с каждым днем. Итак, вопрос разрешался очень легко; если нужны Франции войска на Рейне, она выводит все свои войска из Италии, -- итальянцы и одни уже могли выдерживать борьбу с австрийцами на первый месяц, на второй были сильнее их, а на третий австрийская армия в Италии исчезала!..
К чему же говорить о необходимости французам выдерживать войну на Аддидже и Рейне, когда они могли спокойно оставить Италию защите самих итальянцев и сосредоточить свои силы исключительно на Рейне? Зачем же было пугаться войны с Германиею, если бы даже эта война в самом деле была близка, -- чего еще не было, -- и серьезна, -- чего никак не следовало предполагать? Неужели Франция не в силах защитить свои границы от немцев? Это что-то неслыханное. Неужели Ганновер и Бавария могут завоевать Францию? Ганновер и Бавария, говорим мы, потому что Пруссия, даже в случае начатия войны, никак не хотела вести войну наступательную. Зачем обманывать себя страшными призраками?. Разве не было известно, какой характера должна была иметь война на Рейне по непременному плану Пруссии (если только Пруссия не успела бы удержать Германию от войны)? Немецкий союз выставлял бы армию для защиты Рейна, и только всего; если бы французы не захотели нападать, армия эта не тронула бы их волоском. Какая же "опасность" грозила "судьбам Франции", какая "несоразмерность" могла существовать "между ее средствами и результатами", стремление к которым было провозглашено при начале войны?
Мы были обязаны рассеять неблагоприятный для императора французов взгляд на положение дел, предшествовавшее миру, и для достижения этой цели должны были обнаружить неточности, находившиеся в его речи. Теперь читатель знает, что продолжение войны не угрожало ровно никакими опасностями для "судеб Франции", стало быть, не существовало и причины, которою извинялось бы согласие императора на неудовлетворительные условия; а из этого надобно заключить, что условия мира были очень удовлетворительны -- иначе он не согласился бы на них. Именно так и говорит президент законодательного корпуса, Морни. Послушайте, какою славою покрывает императора французов этот мир:
"Государь,
"В три месяца сколько чудес!
"Когда война была объявлена, мы не имели ни одного солдата в Италии. Австрия там обладала многочисленною армиею в страшных позициях, давно ею изученных. Ее притязательное влияние тяготело над всеми итальянскими правительствами. Через несколько дней пять побед, непрерывно следовавших одна за другою, прибавили славнейшую страницу к нашей военной истории" и политическая цель, вами предположенная, была достигнута.
"Но прекраснейшая из всех побед -- та, которую вы одержали над самим собою. В упоении торжества вы явились неприятелем столь же великодушным, сколь верным и бескорыстным союзником; окруженный победоносными и воспламененными солдатами, вы думали только о сохранении драгоценной их крови. Вы возвратили Италии истинную свободу, освободив ее от деспотизма и воспретив ей революционные пуги.