Когда обнаружилось, что прежнее неаполитанское правительство не удержится против Гарибальди, а еще больше, когда обнаружилось, что Виктор-Эммануэль не побоится принять под свою власть южную Италию и хочет низвергнуть светскую власть папы, Австрия увидела надобность остановить дело вооруженною силою, и воинственность венского правительства дошла до такого жара, что с каждым днем надобно было ожидать вторжения австрийских войск в Ломбардию, в отнятые у папы провинции, и в случае успеха в бывшее Неаполитанское королевство. Но наученное прошлогодним опытом, австрийское правительство хотело приобрести сил больше прежнего, чтобы вновь не испытать неудачи в задуманной войне. Чьи дела пойдут расклеиваться, тому все обращается во вред: захочет он быть отважным, окажется опрометчивым; захочет быть осмотрительным, окажется пропускающим удобное время. Так и австрийцы: в прошлом году они проиграли дело оттого, что погорячились; теперь проигрывают его оттого, что вздумали поступать осторожно. Читатель мог прежде не разделять наших чувств, когда мы хвалили австрийцев, потому что тогда мы руководились своим образом мнений, а в образе мнений люди могут расходиться; теперь не то: какого бы образа мыслей кто ни держался, всякий должен сострадать вместе с нами. В прошедшем году они. подвергались несчастиям на полях битв, они лишились богатейшей провинции; но эти прискорбия вознаграждались отрадными фактами другого рода. Если война отняла у них Ломбардию, то Вилла" франкский мир подарил им Венецию,-- подарил, говорим мы, потому что никто из друзей Австрии, дней всего за 10 перед Виллафранкским миром, не мог ожидать, что она останется в их руках, и мы сами уже отказывались от этого упования, которого так долго И так крепко держались. Но маловерие, вторгавшееся в наше сердце, пристыжено было великодушием императора французов. Возрастающая благосклонность победителя открывала потом Австрии перспективу, еще более отрадную: Цюрихский мир утешал нас обещанием восстановить двух герцогов и одного великого герцога, успокаивал нас составлением конфедерации, в которой все голоса были бы против Пьемонта, которая под председательством папы, под эгидою Франции, возвратила бы прежнюю тишину несчастным итальянцам, восстановила бы в ней прежнее уважение к советам Австрии, на одном лишь том условии, чтобы Австрия сама не выходила из-под влияния могущественного и благородного нового своего союзника; но это условие было так разумно, исполнять его было так легко для Австрии при полном согласии ее принципов с принципами великодушного победителя и покровителя. Не дурно стали устраиваться и внутренние дела Австрии, начинавшие было расшатываться от войны. Неудовольствие, овладевавшее всеми провинциями, начинавшее принимать опасный характер перед Виллафранкским миром, стало после него бессильным пустословием, вызывавшим только презрительную улыбку на лицах друзей Австрии: с возвращением войск, правда, побежденных неприятельскими армиями, но достаточно мужественных для рассеяния мятежников, благодаря искусству верных командиров в усмирении внутреннего врага,-- с возвращением этих войск в Вену, в Пешт, Дебречин, Львов, Прагу и т. д. злоумышленники лишились возможности осуществить свои преступные замыслы; они отступились от намерения действовать, и лишь неосновательные люди продолжали еще роптать, не понимая, что прошло время, когда ропот был не лишен смысла; скоро и они стали замолкать,-- вид Бенедека, окруженного 60-тысячным войском в Пеште, вид сподвижников Бенедека, окруженных достаточным для других провинций числом войска в других городах, охлаждал запоздалую горячку, и все возвращалось к спокойствию. Да, существовали тогда и отрадные явления; теперь не то. Теперь весь горизонт австрийских правителей покрыт тучами, сквозь которые не падает ни одного светлого луча. А отчего произошла вся беда их? Оттого, что запуганные прошлогодними следствиями своей опрометчивости, они вздумали осторожно и осмотрительно обеспечить себе верный успех. Они пропустили этим удобное время,-- а удобное время было для них.
Месяца три тому назад, в последних числах августа, было уже видно, что Франциск II будет низвергнут, что неаполитанцы собираются провозгласить власть Виктора-Эммануэля, что он примет власть над ними и соединит Италию в одно государство. Вот этих немногих дней, прошедших между первыми успехами Гарибальди в Калабрий и выступлением сардинских войск на подавление Ламорисьера, не следовало бы терять австрийцам. Не следовало им довольствоваться досылкою по нескольку человек на подкрепление Ламорисьера, а прямо, открыто двинуть тысяч 50 или 80 австрийского войска на изгнание Гарибальди из неаполитанских пределов. Это можно было сделать, не касаясь земель, находившихся тогда под властью Виктора-Эммануэля: можно было переправить армию морем из Триэста или Венеции в Абруццы или другую неаполитанскую область. У Австрии нет военного флота, но купеческих пароходов и транспортных судов нашлось бы довольно: стесняться формами при такой безотлагательной надобности не стали бы австрийские правители: можно было без околичностей забрать под перевозку войск все купеческие суда в Триэсте и других австрийских портовых городах. Дело с Гарибальди было бы покончено в несколько дней, много в две недели, и Кавур не посмел бы шевельнуть пальцем, имея против себя на северо-востоке Верону и Мантую, а на юге 80 тысяч австрийцев с 50-тысячною армиею Франциска II и 30-тысячною армиею Ламорисьера. Он протестовал бы, да тем и кончил бы. Но Франция? Ведь Франция провозглашала, что не потерпит вмешательства в итальянские дела? Кто знаком с человеческими делами, знает, как легко было бы устранить это возражение. Австрийцы торжественно объявили бы и конфиденциально уверили бы, что они нимало не хотят касаться ни Пьемонта, ни Ломбардии, гарантированной ему Франциею; ни даже Тосканы, герцогств и Романьи, присоединение которых \к Пьемонту не гарантировано и не одобрено Франциею; что они хотят только прогнать флибустьера из владений своего союзника и родственника короля неаполитанского и немедленно возвратятся назад в свои границы, как только восстановят его власть. Только то и было бы нужно. Чего хочет Франция? Только того, чтобы австрийцы не восстановляли своего перевеса в Италии во вред французскому влиянию, и успокоить Францию в этом отношении было бы легко австрийцам: стоило бы объявить им, что они с радостию увидят, если французы будут помогать им в изгнании Гарибальди. Франция прислала бы еще несколько дивизий в Рим, заняла бы, может быть, Неаполь или другие пункты, увидела бы, что австрийцы не опасаются ее войск, смотрят на них как на союзников -- и дело кончилось бы восстановлением Франциска II, и австрийцы, верные своему слову, возвратились бы домой, т. е. в Венецию, и южная половина полуострова была бы возвращена их союзнику и родственнику, а папа сохранил бы Умбрию и маркграфства. Если бы только уверить Францию, что цель австрийского движения состоит лишь в этом, Франция осталась бы очень довольна, потому что расширение власти Виктора-Эммануэля противно интересам императора французов, как известно всем. Другие великие державы одобрили бы такую помощь: одна Англия протестовала бы,-- но опять известно, что войны за Италию не начала бы она ни в каком случае; а неудовольствие, ограничивающееся депешами и протестами, не слишком важная вещь. Смелостью и быстротою Австрия могла бы удержать в конце августа Италию от соединения в одно государство. А теперь уже поздно, соединение произошло; из 80 тысяч союзников, которых имела тогда Австрия в армиях Франциска II и Ламорисьера, осталось лишь несколько бессильных батальонов в Гаэте и в Риме, а армия Виктора-Эммануэля уже увеличилась несколькими десятками тысяч с той поры, увеличится еще сотнею тысяч или больше к весне. Потеряно австрийцами время; потеряли они его в напрасных стараниях обеспечить неудобоисполнимыми средствами успех, зависевший от решительности и прямоты.
В прошедший раз мы говорили, какими способами думала Австрия упрочить успех себе в итальянской войне; теперь посмотрим, к чему привели ее эти способы.
Ей хотелось удержать Францию от сопротивления австрийскому вмешательству в итальянские дела. Можно было бы прямо согласиться с императором французов, если бы войти в его виды. Мысль о возвращении Ломбардии и о восстановлении надлежащего порядка в северной Италии следовало оставить до обстоятельств более благоприятных. Вместо этого Австрия вздумала составить коалицию восточной Европы, чтобы грозить вторжением через Рейн, если французы не дадут ей власти распоряжаться в Италии, как она хочет. Это значило требовать от императора французов невозможных вещей и прибегать к фантастическим средствам для вынуждения у него согласия. Наполеон III, конечно, желает добра австрийцам, но благородное сочувствие к ним не доходит у него, как у человека расчетливого, до забвения о самом себе, до подрывания собственной власти из любви к австрийцам. Что сказала бы французская публика, если б он уступил австрийцам политическое первенство на западе европейского континента,-- а предоставить австрийцам произвол распоряжаться в Италии, как они хотят, значило бы ни больше, ни меньше, как предоставить им первенство, свести Францию на второе место между западными континентальными державами. "Это унижение для нас",-- сказала бы французская публика, и власть Наполеона III поколебалась бы. А еще больше, если бы такая уступка была вынуждена у него угрозами, как думала сделать Австрия,-- что сказала бы тогда французская публика? Она не стала бы и говорить ничего, потому что стала бы думать уже не о разговорах; потому-то Наполеон III, когда Австрия начала громко говорить о готовящейся коалиции, нашелся вынужденным произнесть очень простые слова: "я не верю, будто бы составляется коалиция; но если она составляется, я не боюсь ее". Слова эти хороши тем, что справедливы. Наполеон III находится в таком положении, что коалиция не страшна ему; напротив, она была бы выгодна для него: коалиция против Франции довела бы национальное чувство французов до экстаза, который сделался бы самою прочною опорою престола Наполеона III. Справедливы оказались его слова и в том отношении, что обнаружилась невозможность составить коалицию, о которой хлопотала Австрия. В самом деле, какая из континентальных держав считает возможным делом вторжение во Францию? Между тем император французов пока еще вовсе не готовится переходить за Рейн -- дело идет вовсе не о том; опасность войны находится в Италии. Какою же опасностью угрожает, например, Пруссии война в Италии, и достанет ли у Пруссии средств посылать войска в Италию? Конечно, отправлять армию так далеко, значило бы посылать ее на погибель. Непостижимо, как австрийские правители считали делом возможным устроить коалицию, пока Франция не обнаруживает намерения вторгнуться в Германию.
Такою же непрактичностью отличались австрийские правители в исполнении другого своего способа обеспечить себе успех в задуманной войне с Италиею. Мы уже говорили в прошлый раз, какими соображениями и обстоятельствами была произведена австрийская попытка, называвшаяся в официальных австрийских газетах введением конституционного устройства. Чтобы начать войну, было надобно успокоить внутренние провинции государства, ропот которых достигал силы, показавшейся австрийским министрам серьезною. Чтобы вполне оценить их искусство, надобно прибавить, что возбудили этот шум они же сами. Мы говорим не о том, что они держались системы, не согласной с желаниями публики,-- за это порицать их не следует, иной системы не могли они держаться по своему положению. Вспомним, как нынешняя Австрийская империя возникла всего лишь 15 лет тому назад. Прежняя Австрия погибла для австрийцев в 1848 году: возмутились против австрийцев ломбардо-венецианцы, потом чехи, потом венгры, наконец и немцы. Мы несколько раз объясняли, что немцы, населяющие Тироль, эрцгерцогство Австрию и другие немецкие области Австрийской империи,-- вовсе не австрийцы, точно так, как народ, населяющий Греческое королевство и Ионические острова,-- вовсе не фанариоты1, а просто греки. Австрийцы были изгнаны отовсюду,-- не только из Милана, Венеции и Пешта, но даже из Вены, даже из Иншпрука {Инсбрук. (Прим. ред.). }. По выражению Радецкого, Австрия тогда сохранилась только в лагерях тех войск, которыми командовали австрийцы, каковы, например, Радецкий и Виндиш Грец, несмотря на свои славянские фамилии; Гиулай и Бенедек, несмотря на свои венгерские фамилии. Австрия, существующая ныне, основалась в 1848 и 1849 гг. подвигами Радецкого, Шлика, Гайнау2. На каких основаниях существовала прежняя Австрия, нам нет нужды разбирать здесь; довольно указать известный каждому факт, что земли, ее составлявшие, или вовсе никогда не были завоеваны, а добровольно признали над собою власть австрийской династии, или завоеваны были так давно, что утратили сознание о том. Эта прежняя Австрия погибла в 1849 году и заменилась новым государством, происхождение которого мы объяснили.
Отношения между австрийцами и населением Австрийской империи были созданы вооруженною силою, и для упрочения этого порядка дел австрийцы были принуждены оставаться на военном положении среди своих подданных немцев, славян и венгров. 10 лет они оставались верны этой неизбежной для них политике, и все в Австрийской империи шло прекрасно, как мы доказывали с год тому назад выписками из очень основательной книги знаменитого австрийского ученого Чернига. Прошлогодняя война повредила делу. Пораженные страшными ударами, австрийские правители испугались поднявшегося ропота.
Австрийцам показалось, что ропот возбужден некоторыми недостатками прежней системы. Такое мнение, конечно, должно было произвести результаты, противные благонамеренным ожиданиям австрийских правителей для успокоения ропота. При заключении Виллафранкского мира даны были обещания внутренних улучшений. Каждый должен был понимать, что улучшения эти могут состоять лишь в усовершенствовании существовавшей системы. Но подданные Австрии перетолковали данные обещания превратным образом: они стали разуметь под улучшениями внутреннего порядка введение равенства вероисповедания, улучшение конкордата, ставившего школы в зависимость от иезуитов и других ультрамонтанцев, признание национальностей, предоставление каждой национальности независимого управления всеми ее делами. Несогласимость понятий не замедлила обнаружиться, лишь только австрийские правители стали исполнять свои обещания. Первое обещание, подвергнувшееся процессу исполнения, было предоставление льгот венгерским протестантам, находившимся под управлением иезуитов. Протестанты объявили, что не принимают второстепенных уступок и хотят, чтобы их церквам была дана такая же независимость, какою пользуется католическая церковь. Читатель понимает, что такой взгляд, такие желания никак не могут быть соглашены с австрийскою системою. Вместо примирения результатом улучшения вышло тут лишь то, что протестанты громко стали говорить о правах, которых никак не могут предоставить им австрийские правители. Точно таков же был результат всех других мер, принятых австрийцами для осуществления обещаний: ропот не успокоился, а только усилился. Мы не будем перечислять всех подробностей этого постепенного разочарования обеих сторон,-- довольно будет заняться нам последним, самым громким последствием ошибочного взгляда австрийцев. Мы говорим о так называемом введении представительного правления в землях Австрийской империи.
Когда мы писали политическое обозрение для прошлой книжки "Современника", мы имели еще только телеграфические известия о преобразовании, вводимом в Австрии дипломом 20 октября и проистекающими из него статутами. Только в последние минуты, когда уже оканчивалось печатание нашей статьи, были получены нумера газет, заключавшие в себе текст диплома и сопровождавших его рескриптов. С тем вместе получены были телеграфические депеши, утверждавшие, что во всех частях империи реформа показалась очень удовлетворительною и была встречена с большою радостию и признательноетию. Против этих данных, казавшихся столь положительными, мы могли говорить тогда, основываясь лишь на собственном впечатлении; oiho состояло в том, что уступки, сделанные австрийскими правителями, не соответствуют расположению умов в завоеванных областях и не могут поправить прежних отношений. Скоро оказалось, что действительно так. Теперь все австрийские газеты наполнены фактами, показывающими, что уступки были напрасны.
Самое происхождение документов, возвещавших уступки, подтверждает ту простую истину, что австрийские правители увлеклись на путь, чуждый для них. В прошлом месяце мы указывали способ составления документов 20 октября, основываясь лишь на самом характере этих документов; теперь напечатаны положительные известия, показывающие, что дело происходило именно так, как мы тогда предполагали3.
Когда был распущен новый государственный совет, австрийские министры думали сначала, что можно обойтись без преобразований. Читатель помнит, что государственный совет составил два проекта преобразований. Огромное большинство государственных советников подписало проект, сочиненный графом Кламом-Мартиницем по согласию с венгерскими магнатами. Сущность проекта состояла в том, чтобы восстановить порядок дел, существовавший в XVII столетии. Этот порядок отличался от нынешнего двумя главными чертами. Во-первых, каждая область имела свое отдельное управление, и связью между областями служила только личная воля государя. Во-вторых, каждая область находилась под управлением местной аристократии. Эта вторая черта отличия прежних порядков от нынешних не была противна системе австрийских правителей, но было невозможно им согласиться на ослабление своей власти, требовавшееся для осуществления первой черты перемен, предлагаемых проектом этой партии. Они готовы были бы передать областные дела во власть местной аристократии лишь на том условии, чтобы эти местные правительства были подчинены центральному правительству, сохраняющему нынешние бюрократические формы. Партия Клам-Мартиница хотела господствовать над бюрократией; австрийские правители могли сделать ее своею союзницею лишь с тем, чтобы она была исполнительницею распоряжений центральной бюрократии. Такое коренное разноречие желаний было причиною, что австрийские правители решились оставить без внимания проект большинства государственного совета. Проект меньшинства не годился для них потому, что носил некоторый отпечаток конституционных идей. Мы вовсе не то хотим сказать, что он предлагал ввести конституционное правление: меньшинство государственного совета состояло из людей, чуждых такой мысли; но они желали некоторых нововведений, ограничивавших самостоятельность распоряжений министерства. Австрийские правители нашли, что ограничения власти их -- дело вредное для всего австрийского порядка. Словом сказать, проект меньшинства и проект большинства -- оба казались неудобоисполнимыми для австрийских правителей, и оба были отложены в сторону.