"Трудно выразить все наше недовольство. Малы были наши ожидания, но дано нам гораздо меньше, чем ждали мы. Тироль -- страна, всегда бывшая верною династии -- получил в награду за свою- верность и самоотвержение статут, который не лучше статута 1816 года. Мы решительно не в состоянии понять, как мог кабинет издать такой закон в минуту, когда собирается столько туч над головою Австрии. Тирольские поселяне и горожане,-- одни поселяне и горожане,-- много веков придают всю особенность тирольской истории; кто вздумал бы отрицать это, доказал бы лишь собственное незнание. А новый статут ставит малозначительную (bedeutungslose) аристократию и духовенство на одну доску с третьим и четвертым сословиями. Каждое сословие имеет одинаковое число представителей, и чтобы Европа могла составить себе верное понятие о важности тирольских дворян, правительство определило, что право быть избираемыми принадлежит дворянам, платящим 25 флоринов поземельного налога. В Штирии, напротив, из поселян могут быть избираемы только платящие не меньше 30 флоринов поземельного налога. Впечатление, произведенное статутом, следует назвать не просто неблагоприятным, а даже тяжелым".
Еще до обнародования статутов Штирии, Каринтии, Зальцбурга и Тироля я говорил вам, что жители германских провинций будут сильно протестовать против восстановления сословных сеймов, составляющих политический анахронизм. Так думает и говорит "Ost-Deutsche Post"; вот извлечение из статьи, помещенной в ней 25 ноября:
"Правительство так мало сделало для богатых и влиятельных дворян Тироля и Штирии {Читатель знает, что в Тироле вовсе нет дворянства; в Штирии его также очень мало.}, что аристократия других провинций начинает тревожиться. Большинство государственного совета уведомляло нацию, что когда аристократия будет управлять делами провинций и округов, ее желания будут исполнены. Теперь оказывается, что большинство государственного совета было слишком скромно, потому что для аристократии сделано больше, чем она просила. Австрийское дворянство хочет быть всемогущим в государстве. Если оно достигнет своей цели, что из того выйдет? Враждебное чувство возникнет между сословиями. Нация хочет иметь серьезных, неподдельных представителей".
В прибавление к этому я замечу, что ультрареакционная партия вполне господствует, так что считает слишком либеральными даже графа Рехберга и графа Сечена. Предводители этой партии -- австрийско-немецкие прелаты, духовники некоторых влиятельных лиц и несколько старых господ и госпож. Взгляды людей, управляющих делами, так узки, что они не видят опасности своего положения, которая очевидна для всех неофициальных зрителей".
Читатель знает, что Тироль всегда был провинциею самою спокойною и самою верною из всех австрийских областей. Можно предположить, как не понравилось другим провинциям устройство, дававшееся им от графа Рехберга2, когда "Аугсбургская га$ета" увидела надобность изображать ему в таких красках впечатление, произведенное его реформами на Тироль.
Действительно, никто теперь не хвалит систему, которою думал ограничить реформы граф Рехберг, и все порицают его. Но беспристрастный читатель не станет думать, будто бы Рехберга винят за все справедливо. Мы в прошлый раз старались доказать, что австрийские министры делали все возможное для них, и если не делали до сих пор уступок, более значительных, то лишь по невозможности. Притом же, если граф Рехберг -- дурной министр, то почему не заменили до сих пор его другим министром? Тут представляются лишь два ответа: или вовсе нет людей, которые стали бы на его месте действовать иначе, или никто из таких людей не мог занять его место. В том и в другом случае очевидно, что граф Рехберг был до сих пор наилучшим возможным министром. Спрашиваем теперь, можно ли порицать того, который наилучшим образом исполняет свое назначение? Надобно заметить еще одно обстоятельство, самым поразительным образом доказывающее всю пустоту порицателей. Читатель помнит, как Европа хвалила намерения и принципы Гюбнера3, назначенного министром по заключении Виллафранкского мира, как печалилась об отставке, скоро данной ему. Теперь носились слухи, что по неудовлетворительности нынешних министров будет снова призван в кабинет Гюбнер, который поведет дела либеральным способом. Из сотни людей, порицающих графа Рехберга, 99 были бы в восторге от назначения министром барона Гюбнера. Но вот небольшой отрывок из венской корреспонденции "Times'a":
"Вена, 3 декабря.
Ныне я имел случай говорить с человеком, которому должны быть хорошо известны мнения и намерения графа Рехберга; он прямо сказал мне, что пока Рехберг останется во главе правительства, не будет сделано никаких действительных уступок австрийско-немецким провинциям. Министр-президент (сказал он мне) человек с очень узким взглядом, и если дела пойдут, как шли до сих пор, то скоро ему будет невозможно остаться министром. Барон Гюбнер, имевший в эти дни раза два аудиенцию у императора, человек способный; но он непопулярен в австрийской публике, потому что принадлежит к партии, заключившей конкордат".
Просим читателя не обращать никакого внимания на первые строки этого отрывка, содержащие явную клевету на графа Рехберга: диплом 20 октября и следовавшие за ним акты слишком ясно показывают неосновательность отзыва, сделанного корреспондентом "Times'a". Уступки уже были сделаны, и мы дивимся легкомыслию, говорящему после того, что граф Рехберг не расположен к уступкам. Но мы привели письмо из "Times'a" не для первой, а только для второй половины его, для ознакомления читателя с убеждениями барона Гюбнера. Положим, что Гюбнер не популярен теперь,-- это еще ничего не доказывает: год тому назад, когда он получил отставку, он был популярен. Скажите же, какого уважения заслуживает австрийская публика, столь быстро меняющая свой взгляд на одного и того же человека? Мы полагаем, что мнение такой публики не заслуживает ни малейшего внимания; мы заключаем из этого, что если теперь и граф Рехберг и барон Гюбнер не популярны, то из этого еще не следует, будто бы Рехберг дурно управляет делами и Гюбнер стал бы дурно управлять ими. Но если непопулярность министра в австрийской публике не служит для нас доказательством его дурного управления, то и популярность другого человека, назначаемого австрийским министром, не должна для нас служить доказательством, что он будет управлять делами хуже министра, несправедливо не пользующегося столь же выгодною репутациею в публике. Мы это говорим в виде предисловия к тому, что назначен теперь министром Шмерлинг, о котором до его назначения отзывались с большою похвалою. Надобно рассказать, как произошло это назначение.
Граф Рехберг, министр-президент, конечно, имеет в кабинете господствующий голос. Но, вполне заслуживая такой власти своими талантами и убеждениями, он не имеет специальных сведений по государственному управлению и собственно только показывает своим сотоварищам путь, по которому они должны итти, а управлением заведывают уже они сообразно его общим указаниям. Читатель знает, что по диплому 20 октября все дела внутреннего управления, разделявшиеся прежде на несколько министерств, соединены в одно министерство, глава которого называется государственным министром. Это важнейшее место было предоставлено графу Голуховскому4, который прежде был непопулярен и сделался еще непопулярнее по обнародовании четырех провинциальных статутов, напрасно ставившихся публикою в личное порицание ему. Как бы то ни было, но обнаружилась надобность подкрепить кабинет более популярным именем; стали носиться слухи, что граф Рехберг приглашает в министерство Шмерлинга5. Следующий отрывок из венской газеты "Die Presse"6 покажет читателю, как легкомысленно компрометировала Шмерлинга австрийская публика своими пустыми толками: