Но увидим ли мы отчаянную борьбу южных сецессионистов? Будут ли они, потеряв Виргинию, обороняться в Северной Каролине, потеряв ее, в Южной Каролине и в Георгии? Они уверяют в этом. Но может случиться иное: они могут упасть духом, смириться. В таком случае снисходительность снова появится на Севере, и решение вопроса будет отсрочено. Эта наименее благоприятная развязка очень правдоподобна, но и при ней нынешние события все-таки останутся не совершенно бесплодны.
Впрочем, об этом мы еще успеем поговорить, когда виднее будет, чего надобно ждать, примирения ли, с некоторыми лишь уступками от плантаторов, или решительного конца с результатом в духе аболиционистов. А теперь надобно же сказать хоть несколько слов и о европейских делах, в которых все еще нет ничего решительного, все еще длится натянутое положение.
В Вене собрался имперский совет, на который присланы депутаты лишь от провинций, составляющих только половину империи по населению. Венгрия, Трансильвания, Кроация, Истрия, Венеция не захотели участвовать в деле, принципу которого враждебны. Впрочем, это ни мало не мешает имперскому совету удовлетворительно исполнять свое предназначение, выражать сочувствие к правительству и обещать ему поддержку против венгров. Венгерский сейм, очевидно, выжидает обстоятельств и длит свои заседания, не предпринимая ничего решительного; каких обстоятельств он выжидает, мы уже говорили много раз. Венгры ведут переговоры с кроатами и сербами и, повидимому, не совсем безуспешно. Кроатский сейм протестует против венских распоряжений и уже начинает прямо говорить, что вернее кроатам полагаться на Пешт, чем на Вену. Кроме того, ведутся сношения с итальянцами, то есть с гарибальдийцами и маццинистами через посредство Кошута, Клапки и Тюрра, которые разъезжают по Италии и беспрестанно имеют совещания с решительными приверженцами итальянского единства. Кавур, конечно, чист от этих злоумышлении и по мере возможности мешает им. Он надеется, что в силах будет сдержать свое обещание: не допустить маццинистов и венгерских эмигрантов вторгнуться в Венецию и Венгрию. Очень может быть, что ему и удастся задержать их нынешним летом: весны прошло уже очень много, и ему удавалось; почему же не продлиться такому успеху еще несколько месяцев? Он надеется, что французская армия передаст ему Рим. На исполнение этих хлопот меньше надежд. Переговоры между Парижем и Турином о Риме ведутся, составляются разные планы соглашения, отчасти одобряются, почти совершенно одобряются, потом опять отвергаются,-- обыкновенная история лавировки для выигрыша времени. Пересказывать эту историю мы не намерены, потому что сами не посвящаемся и никого не хотим посвящать в дипломатические тайны, которые, впрочем, можно прочитывать в каждой газете.
Затем, разумеется, все обстоит тихо, следовательно, благополучно.
Июнь 1861
Французские дела.-- Венский имперский совет и адрес венгерского сейма.
Давно уж мы не говорили подробно о французских делах, потому что не представлялось в них отдельных фактов, которые сами по себе могли бы назваться важными. Декрет 24 ноября, давший несколько больше простора парламентским прениям, циркуляры Персиньи о предоставлении несколько большего простора журналистике, прения законодательного корпуса об адресе, потом о бюджете, теперь проект закона об уменьшении административного тяготения над газетами,-- все это пока только одни формальности, не делающие никакой перемены в действительном порядке вещей, все это -- меры, из которых каждая незначительна. Внимания заслуживают они лишь тогда, если рассматривать вместе весь ряд их, чтобы различить по его направлению, к чему идут дела. Направление времени ясно: [господствующая] система видит свое несоответствие с расположением умов и входит в сделки с ним. Одна сделка за другою оказывается неудовлетворительна, и система делает над собою новые усилия, чтобы вынудить у самой себя новую уступку, которая разделяет судьбу прежних уступок, оказывается неудовлетворительна, потому что никакая система не может серьезно отрицать сама себя, стало быть не может предложить ничего удовлетворительного направлению, отрицающему ее. О декрете 24 ноября мы говорили в свое время. Расширение круга прений в законодательном корпусе было, при нынешнем составе его, одною формальностью, потому что из 250 депутатов только пятеро имеют независимость; все остальные выбраны были по рекомендации правительства и не могут не поддерживать его во всем, связав свою судьбу с его участью. Набрать такое число преданных лиц нельзя было иначе, как из людей, безусловно преданных тому, что называется во Франции "старым порядком", то есть из приверженцев порядка дел, существовавшего до революции 1789 года. Но в некоторых вещах правительство, по дипломатическим или торговым надобностям, должно отступать от принципов старого порядка. Так, например, затруднительно было бы изгнать войска и правителей Виктора-Эммануэля из присоединенных к Итальянскому королевству земель бывшей Папской области. А по понятию приверженцев старого порядка следует сделать это и восстановить папскую власть во всем ее прежнем размере. С другой стороны, для упрочения союза с Англиею и развития французской торговли надобно было правительству понижать тариф; а значительная доля приверженцев старого порядка -- промышленники, заинтересованные в поддержании протекционизма; да и с принципами старого порядка согласна только запретительная система. Поэтому в вопросах о тарифе и об итальянских делах большинство членов законодательного корпуса враждебно политике правительства. Но, связав себя с ним безвозвратно, оно не может противиться ему и в этих случаях и принуждено довольствоваться тактикою такого рода: вотировать против правительства оставляет оно лишь самым крайним своим членам, а в массе своей подает голос за правительство; но чтобы ясно выказать свою враждебность, не могущую перейти в дело, и чтобы вынудить этою враждебностью некоторые уступки у правительства, большинство предоставляет говорить речи только людям крайнего своего отдела, которые будут вотировать против правительства, так что характер прений прямо противоречит результату следующего за ним вотированья и служит предостережением для правительства. Таким образом, прения о параграфе адреса, относящемся к Риму, и о таможенных преобразованиях были очень горячи во французском законодательном корпусе; правительство тут было защищаемо только официальными своими представителями, а речи против него были очень многочисленны и сильны. Франция, давно не слышавшая парламентских прений, следила за ними с большим одушевлением. Этот факт выставляется теперь доказательством, что она желает восстановить парламентское правление. [Мы не думаем, чтобы желания подобного рода нуждались в доказательствах. Французское правительство судило о вещах иначе.] Девять лет не было открытых признаков желания, потому самое желание предполагалось несуществующим,-- хотя не выражалось оно лишь благодаря мерам, принятым к устранению всякой возможности ему выражаться. Находились люди, принявшие в буквальном смысле циркуляры нового министра внутренних дел Персиньи, что правительство признает теперь необходимость свободы для Франции; люди эти стали готовиться к тому, чтобы воспользоваться провозглашенными уступками. Они были подкреплены в своей уверенности новым циркуляром Персиньи, приглашавшим всех замечательных людей всех партий принять участие в общественных делах. Циркуляр этот доказывал только, что [господствующая] система уже чувствует недостаточность опоры, получаемой от ее приверженцев, и желает привлечь на свою службу влиятельных людей из других партий. Но значительная часть общества всегда расположена понимать подобные документы не в настоящем их смысле, а в смысле, произвольно влагаемом в них только ее собственными желаниями. В июне должны были происходить выборы в члены департаментских советов. Во времена парламентского правления на департаментские советы обращалось мало внимания. Эти собрания играют довольно значительную роль в местных делах: занимаются раскладкою государственных податей, установляют местные сборы для департаментских надобностей, делают соображения и выражают требования по местным делам. Но политическими делами при существовании парламента занимались они мало. Теперь не то. При нынешнем составе законодательного корпуса нельзя ждать от него действительного вмешательства в государственные дела,-- он не может не поддерживать правительства во всем. Люди, по несообразительности своей полагавшие, что возможна оппозиция при господствующей системе, хотели войти в департаментские советы, чтобы придать им политическую роль. И отчего же не войти? Циркуляр Персиньи обещал свободу выборов. Но правительство увидело опасность, и, несмотря на свои циркуляры, министр внутренних дел нашел надобность заниматься подготовлением требуемого результата выборов энергичнее, чем когда-нибудь. Надобно, впрочем, отдать ему справедливость, что он умел согласить эту нужду с прежними своими обещаниями. Он приглашал людей всех партий заняться общественными делами. Что ж, правительство предлагало свою поддержку каждому человеку, какой бы ни был он партии, если только он обяжется защищать правительство. Значит, правительство в самом деле готово было допустить к общественной деятельности благонамеренных людей из всех партий. Но оно, не щадя усилий, отстраняло людей неблагонамеренных, то есть не соглашавшихся давать требуемые обязательства. Благодаря этим усилиям мало было выбрано неприятных ему кандидатов. Оно так и должно быть: [господствующая] во Франции система такова, что оппозиция при ней невозможна. [Конец свой найдет она не через оппозицию, которая дает правильную и спокойную развязку всяким столкновениям при парламентской форме, а через способы развязки более первобытной. Господствующая] система эта не может выносить даже противоречия и той ничтожной группы пяти человек, которые успели попасть в нынешний законодательный корпус. Они говорят в законодательном корпусе без всякого фактического влияния на ход дел в нем: что бы ни говорили они, собрание вотирует все проекты, представляемые правительством. Но все-таки речи этих пяти человек очень вредно действуют на господствующую систему, потому что возразить против них она ничего не может: она может только заставлять законодательный корпус вотировать все, чего требует. А если остается без опровержения взгляд, противоположный нашему, наш взгляд страдает.
Речи пяти противников [господствующей] системы в законодательном корпусе1 важны тем, что степенью их резкости измеряется непрочность [господствующей] системы. [По тону их видно, что сам законодательный корпус предчувствует близость неприятной для него развязки, а противники господствующей системы чувствуют, что скоро будут иметь в своих руках власть над делами]. Мы не будем помещать здесь этих речей, потому что они были переводимы в русских газетах; и мы не хотим утомлять читателя повторением того, что он, конечно, уже знает. Довольно будет привести из корреспонденции "Times'a" отчет об одном из заседаний законодательного корпуса, отчет, очерчивающий, кроме содержания речи, сказанной Жюлем Фавром, и физиономию законодательного корпуса. Мы выбираем для примера заседание 18 июня, когда прение шло о проекте закона, смягчающего нынешнюю зависимость французской журналистики от административного благоусмотрения. Сказав, что внимание французской публики занято ходом выборов в департаментские советы, парижский корреспондент "Times'a" продолжает:
"Но превосходная речь Жюля Фавра о журналистике отвлекает внимание публики от выборов. Тема была достойна такого оратора, и его противники признаются, что несколько подобных речей нанесут тяжелый удар стеснительным законам, под покровительством которых может только процветать политическая продажность. А противники Жюля Фавра знатоки этого дела. Доводы его в пользу свободы журналистики остались без ответа, потому что опровергнуть их было нечем. Когда он говорил, ренегаты, обязанные своим возвышением свободе журналистики и задушившие ее, сидели как на иголках. Он сказал, что представленный правительством проект сам по себе не заслуживает критики, но достойно величайшего внимания положение журналистики, которого он касается. Обязанностью палаты становится рассмотреть, полезно ли это положение и сообразно ли оно с достоинством нации. По декрету 24 ноября прения законодательного корпуса стали печататься в газетах, чего прежде не бывало,-- результат этой перемены должен служить уроком: публика жадно читает прения, значит -- она интересуется общественными делами. Но если палата хочет быть в связи с нациею, она должна сделать то, чтобы голос нации беспрепятственно доходил до нее. Если же депутаты, думая читать независимое мнение писателя, читают только мнение, предписанное министром, то, очевидно, они вводятся в ошибку, которая будет гибельна. А положение вещей во Франции действительно таково; таково влияние правил, только смягчаемых, но сохраняемых проектом закона. Потому проект -- не больше как насмешка над палатою. Она должна понимать нужду в совершенном отменении всех правил, стесняющих журналистику, которая одна в силах подвергать администрацию действительной ответственности перед законом [без чего невозможна хорошая и честная администрация]. Для этого нужно поставить газеты в независимость от администрации. Это требование называют слишком поспешным; но непостижимо, каким образом называют слишком поспешным требование отмены декрета, уже 9 лет тяготеющего над Франциею. [Этот декрет 17 февраля 1852 года, поставивший журналистику в нынешнее положение, был делом насилия; он принадлежит периоду, когда один человек был господином над судьбою общества и в свою пользу стеснил газеты, в которых видел врагов себе. Но с той поры.] С 17 февраля 1852 года обстоятельства переменились: признана надобность установить иной порядок дел, восстановить законность. Сохранение декрета 17 февраля -- анахронизм.
Морни, президент законодательного корпуса, прервал оратора замечанием, что слова его противны присяге, данной нынешнему правительству (депутаты должны присягать, что признают нынешнюю конституцию). Император был избран доверием страны, чтобы спасти ее от гибельных друзей г. Жюля Фавра. Жюль Фавр сказал, что имеет право сделать объяснение против замечания президента. Некоторые депутаты кричали, что они не хотят слушать его объяснения. Но Жюль Фавр настоял на своем. Он сказал: "Я противопоставлял время диктатуры периоду, когда законы усыновляются свободною волею нации. Декрет 1852 года установлен не волею нации, а волею одного человека". Члены палаты закричали, что воля этого человека была волею нации. Жюль Фавр сказал: "я -- юрист и растолкую вам вещи, которых вы не понимаете". Граф д'Орнано сказал: "Нам не нужно юристов". Жюль Фавр продолжал: "Законом у нас называется то, что установлено правильно избранными национальными собраниями, рассматривавшими и одобрившими проект. Постановлений, не имевших такого происхождения, я не признаю законом". Президент протестовал против такой теории и сказал, что Жюль Фавр знал, какой конституции присягал, становясь депутатом, и потому нынешние слова его противоречат его присяге. Жюль Фавр отвечал, что если так, у него отнимается свобода называть дурные законы дурными. Морни сказал, что не смущается подобными уловками: "Вы можете порицать закон и, кажется, я предоставлял вам полную свободу в этом; но как президент, я не дозволю вам порицать происхождение существующей власти". Жюль Фавр возразил: "Я говорил не о происхождении власти, а о законе, и я имел право сказать, что он дурен, и указать причины, по которым так думаю". После этого он продолжал свою прежнюю речь, доказывая необходимость контроля независимой журналистики над администрацией. Он приводил примеры тому, как при недостатке этого контроля во Франции похищаются у публики деньги биржевыми спекулянтами, действующими под защитою сильных людей, и как нарушается право личной свободы. Он кончил свою речь словами: [цитатою из Монтескье: "Август установил порядок, то есть постоянное рабство, потому что узурпатор, захвативший власть в свободном государстве, называет беспорядком все, чем ограждается свобода граждан". Приведя эту цитату, Жюль Фавр заключил свою превосходную речь словами: "Мы требуем того, что нужно для ограждения свободы, о которой говорил Монтескье] прошу вас припомнить то замечательное заседание, в котором были произнесены слова, которые, вероятно, не забыты вами. Франция начинала итальянскую войну. Я сказал тогда, что придет время, когда я потребую от правительства отчета о принципах, во имя которых начинает оно это дело. Война была успешна. Италия освободилась, и я теперь требую того отчета. Во имя вечного права, я требую, чтобы моей родине были возвращены ее законные права. Свобода прений в законодательном собрании восстановлена. Должна быть возвращена свобода газетам. [Пока не будет она возвращена, я не перестану говорить Франции, что кто хочет предоставлять себе произвол, тот тем самым признается в своей неизлечимой слабости.]"