Рассматривая дело с этой верной точки зрения, мы никак не можем, согласиться с поверхностными порицателями, упрекающими прусское правительство за то, что оно поссорилось с палатою депутатов из-за таких вопросов, которые сами по себе маловажны. Напрасно удивляются либералы тому, что оно не сделало палате удовольствия, а предпочло волновать страну распущением палаты и предложением обществу прямого вопроса: на чьей стороне хотят стоять пруссаки, на стороне правительства или на стороне конституционистов. Мы находим, что прусскому правительству так и следовало поступить. Действительно, ход истории пододвинул решение вопроса, на какой ступени конституционного настроения стоит прусское общество: ограничивается ли оно тем, что приобрело знание надобности в людях с конституционными убеждениями для конституционного управления государством, или уже приготовлено и ко второму шагу конституционного пути, к решимости поддерживать людей конституционного направления в их спорах с правительством. Чем скорее ставился этот вопрос, тем скорее и разъяснилось дело.
Таким образом, прусское правительство действовало как нельзя лучше в пользу национального прогресса, распуская палату, с убеждениями которой была не согласна прежняя система, и предлагая нации средство испытать, каковы на самом деле ее мысли: хочет ли она только того, чтобы палата депутатов ораторствовала в конституционном порядке, не имея средства установить его, или хочет поддерживать этих депутатов, чтобы они, опираясь на нацию, могли осуществить свои убеждения.
Чтобы не оставить обществу никакого сомнения об истинном положении вопроса, правительство приняло два решения, столь же неосновательно порицаемые поверхностными либералами, как и распущение палаты. Об одном из них мы говорили в прошлом месяце: всем чиновникам и зависящим от правительства корпорациям было предписано употреблять всевозможные усилия для поддержки правительственных кандидатов на новых выборах и всячески отклонять публику от выбора депутатов, не одобряемых министерством. В прошлый раз мы защищали эту меру со стороны ее натуральности и неизбежности, доказывая, что напрасно обвинялись прусские министры за деиствование в пользу своих интересов, потому что ни от кого нельзя ждать или требовать чего-либо иного. Теперь мы пойдем дальше в защищении прусского правительства и скажем, что это его действие было не только естественно, но и совершенно благоразумно, политично и законно. Надобно помнить, о чем шло дело. Вовсе не о замене одного министерства, принадлежащего к известной политической системе, другим министерством, признающим ту же систему и разнящимся от первого только большею или меньшею степенью либерализма или консерватизма. Случай был совершенно не такой, как заменение тори вигами, или наоборот, в Англии. Пальмерстон и Дерби, Россель и д'Израэли, подобно Кобдену и Брайту, все признают одинаковое правительственное устройство и спорят между собою только о полезности или вреде, своевременности или несвоевременности той или другой практической меры, которую каждый из них станет проводить или задерживать совершенно теми же способами, какими пользуется и его противник. Принципы государственного управления не подвергаются спору: он идет только о его подробностях. Конечно, тут было бы недобросовестно, если бы для торжества на выборах министры воспользовались тою силою, какую дает им правительственная власть, потому что, как мы сказали, правительственная власть сама по себе не подвергается никакому изменению от замены одного министерства другим или оттого, какой партии будет дано выборами большинство в палате депутатов. Правительственная власть при всех этих переменах остается неприкосновенна: значит, и не приходится ей вмешиваться в борьбу партий.
В Пруссии совсем не то. Если бы выборы дали в палате большинство министрам, это значило бы, что нация хочет подчиняться прежней правительственной власти; если же большинство новых депутатов будет против министров, это будет значить, что нация хочет сама взять в свои руки правительственную власть, будучи недовольна прежними принципами правления, ставившими власть вне общества. Очевидно, что не одни министры были заинтересованы ходом выборов, а зависела от них и судьба самой власти, существовавшей до тех пор. Из этого видно, что правительственная власть имела достаточное основание вмешиваться в избирательную борьбу и что никак не следует упрекать министров за это.
При их посредстве правительственная власть приняла и другую меру, окончательно разъяснявшую вопрос. Формальною причиною несогласия между министрами и палатою депутатов были дела о представлении палате подробного бюджета и о дефиците. Власть почла нужным отстранить эти мелкие дела, чтобы существенный смысл борьбы не затемнялся ими. Перед выборами было напечатано письмо министра финансов к военному министру, которому его товарищ предлагал позаботиться о сокращении военных издержек, чтобы не было дефицита и чтобы можно было отменить сбор экстренной прибавки к одному из прямых налогов, служившей для уменьшения дефицита. Через несколько времени напечатан был документ, объявлявший, что эти предложения министра финансов будут исполнены и что отныне будет представляться палате депутатов подробный бюджет. Поверхностные либералы видели и тут недобросовестность. Они говорили: вот правительство делает то, чего требовала прежняя палата депутатов и за что она была распущена. Ей объявили, что ее требования противны государственному благоустройству и неудобоисполнимы. Но теперь нашли же их безвредными для государства и возможными. Если так, то незачем было порицать прежнюю палату и распускать ее. Мы опять не можем согласиться с этим мнением, потому что оно рассуждает только об отдельных фактах, выбрасывая из них смысл их. Дела, по которым обнаружилось разноречие между палатою и правительством, были сами по себе неважны, как мы уже говорили, и то или другое решение этих дел не приносило государству ни большого вреда, ни особенной пользы. Но ведь прежняя палата, высказывая свои требования, имела не ту только мысль, чтобы именно вот лишь эти дела были решены так, а не иначе,-- она через эти дела хотела ввести в государственное устройство тот совершенно новый для Пруссии принцип, чтобы воля палаты депутатов вообще была законом для правительства; а это уже вовсе не то, что требование какой-нибудь меры по какому-нибудь частному вопросу. [Тут было дело в таком же роде, как если бы к человеку, сидящему в комнате, подошел кто-нибудь и сказал: "я требую, чтобы вы ушли отсюда". Что за важность встать и уйти? Но тут встать и уйти -- не значит просто встать и уйти, а значит -- признать принцип: "ты имеешь право приказывать мне, и я обязан тебя слушаться". Как же тут будет непоследовательность или недобросовестность, если человек, сидевший в комнате, скажет подошедшему к нему: "я не встану, и ты сам пошел вон"; а прогнав дерзкого, сам, быть может, через четверть часа встанет и пойдет из комнаты, если найдет это нужным для себя. Тут не будет ничего ни смешного, ни дурного.
Вот точно так поступило прусское правительство с прежней палатой депутатов. Оно] распустило [ее потому], что не признавало за нею права приказывать ему [; и, конечно, в этом смысле надобно понимать его ответ].
Благодаря такому хорошему разъяснению вопроса самим правительством результат выборов не имеет уже никакой двусмысленности. Те депутаты прежней палаты, которые решительно желали введения конституционной системы, выбраны в новую палату все, без исключения. Во многих округах заменены людьми этой партии прежние депутаты нерешительного образа мыслей; большая часть тех депутатов, которые поддерживали нынешнюю систему правления, потерпели поражение на выборах, точно так же, как и все министры. Это последнее обстоятельство очень замечательно в своем роде: в целой Пруссии не нашлось городского или сельского округа, который согласился бы иметь своим представителем кого-нибудь из нынешних министров.
Теперь новая палата собралась, и тронная речь при ее открытии была написана тоном очень уклончивым, совершенно непохожим на прежние заявления правительства. Но этот мягкий приступ к делу выражает собою только желание прусского правительства по возможности удерживаться от резких столкновений,-- желания, разделяемого и прогрессистами, а ни мало не свидетельствует, что дело обойдется без такого столкновения. Оно может пойти двумя путями.
Во-первых, прежняя система может находить, что еще не истощила всех своих средств сопротивления обществу; если правительство держится такого мнения теперь, оно думает совершенно справедливо. В таком случае новая палата будет распущена подобно прежней. Когда она будет распущена, это зависит уже от нее самой. Правительство приглашает ее в начинающуюся непродолжительную сессию заняться только удовлетворением текущих надобностей администрации, отлагая политический спор о принципах управления до следующей сессии, которая начнется зимою. Быть может, палата так и поступит, чтобы не затягивать нынешнюю сессию долее обыкновенного срока парламентских заседаний, до которого остается лишь несколько недель. А быть может, она найдет нужным теперь же предъявить свои политические требования. Если так, она будет распущена теперь же, и опять будут назначены новые выборы, результат которых не подлежит сомнению: они дадут прогрессистам еще сильнейший перевес в палате.
Как ни поступит палата: отложит ли по приглашению правительства политическую борьбу до следующей сессии, или начнет ее теперь же, все-таки при нынешнем настроении публики эта борьба неизбежна, если правительство не почтет нужным сделать видимую уступку; а уступка, хотя по форме сколько-нибудь удовлетворительная, может состоять только в замене нынешнего министерства людьми более либерального образа мыслей. Нам кажется, что, избрав этот второй способ действия, путь уступок, прусское правительство поступило бы неосновательно, потому что, как мы сказали, оно еще не истощило своих средств сопротивления и, следовательно, еще не имеет необходимости отказаться от борьбы. Но в сущности будет все равно. Ход истории неуклонно определяется реальным отношением сил, и ошибки, делаемые людьми, имеют влияние только на форму, а никак не на сущность вещей. Например, если бы прусское правительство и вздумало теперь уже сделать уступку, надобности в которой еще нет для него при силах, остающихся у него в резерве, то всякие нынешние уступки с его стороны оказались бы чистой формальностью, лишенной всякого реального значения, хотя бы оно и само искренно желало делать уступки не кажущиеся, а действительные. Попробуем всмотреться в дело, и мы увидим, что иначе быть не может. Если бы прусское правительство вздумало уступить теперь палате депутатов, то есть заменить нынешних министров людьми конституционного образа мыслей, оно сделало бы это по доброй воле,-- не потому, чтобы уже лишено было возможности сопротивляться или надежды на успех сопротивления, а только по снисходительному доброжелательству, чтобы пощадить страну, не подвергать ее тяжелым симптомам гражданских смут. Но кто делает что-нибудь по снисходительности, для пощады, тот сохраняет за собой сознание силы и никак не в состоянии избавиться от мысли, что власть все-таки за ним и что противник, пощаженный его снисходительностью, обязан быть признательным к нему, то есть держать себя в зависимом от него положении; если же окажется и после этой пощады неблагодарным и дерзким, то уже лишится всякого права на сострадание и должен будет подвергнуться справедливому наказанию от сил, остающихся в резерве у великодушного. Таким образом, великодушный обладатель сил, сделавший уступку, все-таки считает себя сохраняющим власть и могущим действовать сообразно тому, а пощаженный противник остается в положении, зависимом от него; следовательно, действительные отношения остаются и после уступки совершенно таковы же, как были до ней, и уступка имеет лишь формальное значение: если она делается, то придает блеск великодушия снисходительному сильному, и если принимается его противником, то свидетельствует, что этот противник считает себя слабее его,-- ведь иначе этот противник не стал бы и ждать уступок, не только что принимать их, а сам продиктовал бы условия нового порядка вещей. Стало быть, исторические вопросы нимало не решаются уступками, которые имеют лишь то влияние, что на несколько времени замаскировывают реальное положение дел формальной благовидностью снисходительного великодушия.