В своей статье "Гонители земства и Аннибалы либерализма" В. И. Ленин подчеркивает, что Чернышевский умел "... и подцензурными статьями воспитывать настоящих революционеров" (В. И. Ленин, Соч., изд. 4, т. 5, стр. 26). Это умение Чернышевского в условиях усиливающейся реакции, жесточайшего произвола цензуры доводить до читателя революционную проповедь нашло свое яркое выражение в политических обзорах "Современника", публикуемых в настоящем томе. Блестящий публицистический талант, правильное понимание задач, стоявших тогда перед русским революционно-демократическим лагерем, верный учет расстановки классовых сил -- все это помогало Чернышевскому находить нужные формы, в которых его слово доходило бы до читательских масс, находить все новые и новые приемы, чтобы вводить царскую цензуру в заблуждение, притуплять ее внимание. Последняя задача была особенно трудна: именно на 1860--1862 гг. падает полоса небывалого усиления подозрительности, придирчивости цензуры, что являлось своеобразным проявлением реакции на революционную ситуацию в стране.
К этому же времени увеличилось и количество явных врагов того направления, которое было возглавлено революционно-демократическим кружком "Современника". Либерально-дворянская интеллигенция открыто встала на защиту правительства против революционных тенденций русских демократических кругов. Нападки на революционное направление "Современника", яростные кампании против его редакторов, периодически возникавшие на страницах либеральных органов печати ("Отечественные записки", "Русский вестник" и др.), в конечном счете дополняли и поощряли неприглядную деятельность царской цензуры.
В этих условиях ради спасения журнала от запрещения издания, ради сохранения возможности продолжать революционную пропаганду в легальной, а следовательно и общедоступной, прессе Чернышевскому и Добролюбову приходилось прибегать в своих статьях к явному маневрированию, тактической маскировке, "эзоповскому языку".
Одним из таких приемов, призванных одурачить цензуру и ее соглядатаев, было перенесение значительной доли внимания редакции журнала с отдельных статей по специальным вопросам на международные обозрения, систематически печатавшиеся в отделе "Политика". При этом не случаен тот факт, что подавляющее большинство этих обозрений было написано самим Чернышевским.
В отделе "Политика" речь могла итти, казалось бы, только о событиях за границей, и внутриполитического положения России здесь в какой-либо степени коснуться было трудно. Однако, описывая события в других странах, Чернышевский умело подводил читателя к аналогиям с русской действительностью, заставляя его делать такие выводы, которые резко отличались от официальных или либеральных толкований тех же самых событий. Специфичен был и самый подбор материала для обозрений. Прежде всего Чернышевскому был ценен тот материал, на котором могли строиться возбуждающие читательские умы аналогии с событиями в России (например: описание абсолютистского режима в Австрии, борьба с рабовладением в Америке, народное движение в Италии, положение народных масс в Сицилии). В связи с общею последовательно-революционной направленностью журнала особую ценность также приобретали описания революционных движений на Западе. Если в русских официозах события этого рода или вовсе замалчивались, или сообщались кратко, отрывочно; если в либеральных органах они получали тенденциозно-искаженное освещение, то в "Современнике" они описывались полно, очень подробно и преподносились с расчетом оказать революционизирующее влияние на читательские массы России, с целью довести до них опыт борьбы других народов мира. Большое место в обозрениях отводилось и тем материалам, на основании которых можно было вести борьбу с либерализмом, разоблачая его соглашательскую сущность, его антинародность, его политическую дряблость. Лидеры западного либерализма -- Кавур, Поэрио, Шмерлинг, Деак и Этвеш, служившие предметом восторженных разглагольствований на страницах русских либеральных журналов, получили в обзорах Чернышевского резко отрицательную оценку, как предатели национальных интересов народов Италии, Австрии, Венгрии. Существенно отметить при этом, что форма, в которой Чернышевский характеризовал деятельность западных либералов, неизбежно заставляла русского читателя переносить эти оценки и на либералов отечественных.
Не менее острой критике подвергал Чернышевский в своих обзорных статьях и самые политические идеалы российских либералов: английский парламентарный способ управления, политический строй Второй империи во Франции. Для русских революционных демократов были очевидны пороки развитого буржуазного общества и соответствующих ему форм государственного строя.
Определенная тенденция в подборе материала так или иначе должна была привлечь внимание цензора. Следовательно, приходилось прибегнуть к другому приему: к своеобразной манере изложения материала, к хитроумнейшей фразеологии, позволявшей допустить двоякое толкование написанного. Таким путем в напускном наивно-объективном тоне удавалось высказывать на страницах легального журнала то, что по существу являлось революционной пропагандой.
В этой связи особенно любопытен один прием: иногда, описывая то или иное событие, Чернышевский поначалу впадал в нарочитый "верноподданнический" тон, после чего, уже основательно "успокоив" и запутав цензора, неожиданно высказывал то, что действительно хотел сказать по данному поводу. В одном из обзоров, публикуемых в настоящем томе, Чернышевский, например, следующим образом рассуждает об итальянских событиях 1860 года: "...верность составляет первую обязанность подданного; тосканцы не соблюли ее; их восстание должно считаться нами за дело непростительное... Но если о романьолах можно судить снисходительнее, нежели о тосканцах, то все-таки оправдывать их никак нельзя нам: измена все-таки измена, бунт все-таки бунт, то есть великое преступление и тяжкий грех" (стр. 109--110). А несколько ниже Чернышевский совершенно неожиданно объясняет, почему он так пишет, и прямо говорит то, что в самом деле хотел сказать: "Мы знаем, что нельзя нам сказать, будто бы поступки жителей Центральной Италии были хороши... Мы только хотели заметить, что народ Центральной Италии выказал тут все качества, которые отрицались, в нем: смелую и настойчивую инициативу, непреклонную энергию, гражданское мужество..." (курсив мой.-- М. Р.) (стр. 100). Характерно, что оговорка "мы знаем, что нельзя нам сказать" и т. д., по существу выражавшая печальную истину (сказать прямо о своем сочувствии народному движению в Италии действительно было нельзя в подцензурном журнале), внешне выглядит так, как будто она вытекает из предыдущих, вполне лойяльных, рассуждений.
К этому же приему замаскированной оговорки Чернышевский прибегает и тогда, когда пишет о сицилийском восстании: "Не боясь прослыть реакционерами, мы прямо должны сказать, что громко порицаем его, и никакие либеральные толки не дают нам возможности выразить иного суждения о нем. Будем прямо говорить так, как принуждены, к сожалению, говорить" (курсив мой.-- М. Р.) (стр. 110).
В ряде случаев, прибегая к нарочито наивной манере рассуждения, Чернышевский уже самой абсурдностью "выдвигаемых" положений заставляет читателя понять их совсем не так, как они высказаны. Например, он пишет: "Толкуют о несносных будто бы притеснениях, которым подвергались сицилийцы. Какой вздор! Где же тут несносность, когда переносилась эта несносность в течение целых одиннадцати лет... Того, что переносится, нельзя называть несносным" (стр. 110).