Королевские войска в сущности еще владеют городом. Четыре батальона стрелков еще стоят в своих казармах; форты Сан-Эльмо, Нуово, дель-Кармине и дель-Уово еще заняты гарнизонами, поставленными в них королем. Гарибальди правит только силою своего имени, имея защитниками лишь несколько человек своих штабных офицеров и национальную гвардию. Но вчера вечером совершилось великое торжество. Весь неаполитанский флот (кроме одного фрегата "Партенопа") стоит в гавани; он поднял итальянский флаг и отдался под команду адмирала Персано, уже несколько дней находящегося в неаполитанской гавани с тремя сардинскими фрегатами. Не сомневаются, что скоро последует этому примеру и "Партенопа", которая ушла отсюда чинить свою машину. Говорят, что моряки проникнуты превосходным духом. Таким образом, все успокоились за судьбу флота, который король хотел послать в Триэст, чтобы отдать его австрийцам".
"12 часов дня.
Гарибальди успел назначить правительство для Неаполитанского королевства. Комитеты "Порядка" и "Действия" или по крайней мере некоторые члены их с одобрения диктатора назначили общую временную комиссию для охранения общественного спокойствия. Она состояла из семи членов; трое (Риччарди, Либертини и Агрести) принадлежали к крайней партии; трое (Колонна, Караччоли и Пицинелли) к умеренной; седьмой член, Конфорти, считается человеком нейтральным. Эти семь человек, видевшись с Гарибальди, приняли на себя имя и власть временного правительства и издали декрет, назначавший Гарибальди диктатором Неаполитанского королевства. Раздраженный этою нелепою претензиею, Гарибальди велел арестовать их, но скоро потом освободил как людей, не ведавших, что творят, и поручил генералу Козенцу составить министерство".
В дополнение к этому рассказу, приведем теперь из писем другого корреспондента "Times'a" очерк положения дел в столице в последние дни перед прибытием туда Гарибальди.
"Неаполь, 3 сентября.
Приближается последняя сцена последнего акта. Скипетр, видимо, выпадает из рук Франциска II и через несколько дней, быть может через несколько часов, он перестанет царствовать. Положение дел таково, что при Франциске невозможно стало никакое управление. Выгода от сохранения нынешнего министерства та, что переход будет спокоен. Генерал Кутро-фиано прислал министрам свою отставку, выражая надежду, что теперь они возьмут назад свою отставку. Национальная гвардия прислала к ним новую депутацию с объяснением, что если они не останутся в своих должностях, то в Неаполе произойдет восстание. Но министры нашли, что сохранять власть было бы несовместно с их репутациею, и снова просили письменным образом об отставке. "Нас называют изменниками, говорили они: мы имеем против себя войско и не пользуемся доверием государя. Правда, что нас поддерживает национальная гвардия и народ, что мы скорее министры их, нежели короля; но это не согласно с принципами конституции, и потому мы настоятельно просим ваше величество избрать переходное министерство. Притом же мы не хотим вести войну против Гарибальди и его приверженцев, потому что она была бы совершенно бесполезна". Таким образом Франциску II остается только или уехать, или видеть восстание. В воскресенье поутру (2 сентября) министры собрались в зале совета и ждали какого-нибудь решения от короля, но ничего не дождались. Через несколько часов король пригласил к себе де-Мартино и просил его составить новое министерство. Но де-Мартино отказался, и король с огорчением вскричал: "Итак, все меня покидают!" В таком положении остались дела 2-го числа вечером. Ясно, что министры, сохраняя власть, не надеются и не думают делать ничего, кроме того как поддерживать порядок до прибытия Гарибальди. Для них, как и для всех в Неаполе, очевидно, что дело кончено; что единственная услуга, какую могут оказать они теперь отечеству, состоит в том, чтобы по возможности облегчить переход. Город полагает, что министерский кризис прекратился; поэтому в субботу и в воскресенье улицы были иллюминованы и стены покрыты афишами, оканчивающимися восклицанием: "да здравствует Гарибальди!" "да здравствует Романо!". Невозможно без жалости смотреть на положение Франциска II. Родственники и придворные, погубившие его своими советами, изменили ему, и он теперь сидит во дворце один. А под окнами дворца толпы с радостью читают депеши из лагеря его неприятеля, быстро приближающегося; а близ дворца стоит дом посланника короля, который, называя его "любезным братом", делал все, что мог, чтобы лишить его престола".
"4 сентября.
Всю ночь с воскресенья на понедельник (со 2 на 3 сентября) шлюпки перевозили на испанские корабли королевское имущество: но король все еще держится мысли стать во главе армии, хотя оборона -- вещь уже невозможная. Войска сосредоточиваются в столице; стены Gastello del Carminé укрепляются мешками с песком. Графы Трани и Трапани, братья короля, и князь Искителла, командир национальной гвардии, подали в отставку, но король не принял их просьб. Он вчера хотел призвать в столицу из провинций не только войска, но и жандармские отряды; министры отказались контрасигнировать эти распоряжения. Неаполитанский флот объявил, что не пойдет из здешней гавани. Эта решимость была вынуждена у моряков намерением короля отдать свой флот Австрии".
"Неаполь, 5 сентября.
Семимильные сапоги, вероятно, опять вошли в моду, и у Гарибальди должна быть пара таких сапог. Несколько дней тому назад он был в Фаро, а по последним известиям находится уже близ Салерно. Его поход был непрерывною триумфальною процессиею. Война не представляла ему на неаполитанском континенте суровых своих сторон; его повсюду встречали с цветами и с слезами радости. Самый непоколебимый реакционер, кажется, бросит свою шпагу при виде его. Постоянно приходят все новые войска в столицу, и народ боится, что они станут сражаться или грабить, или вместе сражаться и грабить. Действительно, сражение послужило бы для них только предлогом к грабежу, а к серьезной битве они не способны. Вчера утром какой-то генерал, кажется Пианелли, был у короля и объяснил ему, что он не может рассчитывать на свои войска. Если это Пианелли, то надобно сказать, что он целый год говорил королю о ненадежном состоянии войск. Национальная гвардия обращалась к его величеству с просьбою, чтобы он принес последнюю жертву -- уехал из столицы. Третьего дня вечером король решился уехать немедленно, но в полночь отложил свою поездку.