Бригады Боско и фон-Михеля получили, приказание отступить из Салерно, который теперь открыт для неприятеля. Теперь обороняться можно было бы только в самой столице; но я не ожидаю битвы. Напротив, я жду, что вступление Гарибальди будет праздником".

"Неаполь, 6 сентября.

Король, о котором уже несколько дней говорят ежеминутно, что он уезжает, все еще не уехал. Ему тяжело расстаться с дворцом своих предков. Предлогом для отсрочки служит теперь нездоровье королевы; но отъезд его неизбежен, и когда я буду отправлять к вам это письмо, Франциска уже не будет в столице. Его генералы имели у него аудиенцию вчера утром и прямо сказали ему то же, что накануне говорили адмиралы и флотские офицеры; они сказали ему, что его величество не может уже рассчитывать на свои войска. Услышав это, король послал за командирами национальной гвардии и говорил с ними в таких выражениях, что некоторые из них были тронуты до слез. Но я должен напомнить вам, что неаполитанцу не трудно быть растроганным до слез. Король благодарил национальную гвардию за ее образ действий, сказал, что он велел войскам не наносить вреда столице, сказал: "ваш и наш дон Пеппино уже у ворот Неаполя", и объявил, что удаляется по условию, заключенному с дипломатами. Если б он удержался от своей шутки о доне Пеппино, его речь произвела бы больше впечатления. Министры предлагали учредить регентство, но король не согласился; он оставляет верховную власть в руках государственного совета и приказывает министрам не уезжать из Неаполя. Король через посредство министров потребовал, чтобы государственное казначейство передало в Гаэт-скую военную кассу 220 000 дукатов и в Капуанскую военную кассу 40 000 дукатов на содержание войск. Едва ли он получит эти деньги; едва ли останется у него и войско, на содержание которого он требует их.

Вчера уехал из Неаполя генерал Пианелли, обвиняемый королем в предательстве, но оставивший по себе в общем мнении безупречную репутацию верности королю, конституции и народу. В продолжение нескольких месяцев он честно говорил королю о дурном состоянии войска, о деморализующем влиянии системы, столь долго господствовавшей в Неаполе; и если войско не защищает короля в минуту опасности, винить в том надобно не измену Пианелли, а дурные советы Нунцианте и других, которых слушался король. Пианелли принял звание военного министра с тем условием, чтобы иметь полную власть над войском, но не дальше как через несколько часов он увидел, что двор распоряжается войском мимо его, что родственники короля посылают солдат по улицам Неаполя для возбуждения реакции. Дело короля было погублено самим королем и его друзьями.

С самого утра все ждали отъезда короля. Толпы стояли вокруг дворца и около арсенала, смотря на приготовления к отъезду. Вдруг я услышал женские крики и мольбы. Я бросился к окну своей комнаты и увидел толпу простолюдинок, теснившихся в соседнюю церковь.-- Что это такое? "Мадонна, спаси короля!" повторяли они с рыданиями. "Мадонна Санта-Лу-чианская плачет; крупные капли слез катятся по ее лицу.-- Мадонна, спаси короля!" Вся площадь волновалась, и рассказ о плачущей Мадонне мог бы произвести мятеж; но войска и национальная гвардия скоро пришли на площадь и восстановили порядок, отчасти силой, отчасти убеждениями. Рассказ о чудном плаче был придуман моим соседом, главным священником Санта-Лучианской церкви. Увидев, что его хитрость открыта, он сел в карету и хотел уехать, но был арестован. В полдень город узнал, что король положительно уезжает ныне вечером. Министры явились проститься с его величеством; испанский пароход давно уже развел пары, и перед наступлением ночи последний из Бурбонов простился со своею столицею".

(Тут корреспондент "Times'a" сообщает прокламацию и протест, обнародованные Франциском II при его отъезде. Документы эти были переведены в наших газетах. В то же время префект полиции издал прокламацию, в которой советовал народу сохранить тишину до прибытия Гарибальди. Но, замечает корреспондент, увещания эти были излишни.)

"Народ держит себя так, что, кажется, не нужно было бы никаких предосторожностей. Город совершенно спокоен, и единственный шум, какой слышу я -- песни рыбаков из предместья Санта-Лучии, проходящих мимо моего окна. Я решительно не знаю, чему надобно больше удивляться: быстрому ли торжеству Гарибальди, или совершенному спокойствию и тишине народа. Король выехал ныне из столицы, а в городе не заметно ничего особенного: театры открыты, у дворцовых ворот стоят часовые и каждый занимается своим обыкновенным делом. Я был ныне вечером на Толедской улице и смотрел, как идут из города войска. Народ стоял по обе стороны улицы, но не было произнесено ни одного оскорбительного слова, не было сделано никем движения, от которого мог бы нарушиться порядок. Чем объясняется такое чудо?

Слава Гарибальди, бывшая великою и во отдалении, принимает гигантские размеры по мере его приближения к Неаполю. Несколько дней тому назад он был в Фаро, вечером 5 числа прибыл в Эрколе; ныне утром, 6 сентября, он прибыл в Салерно почти только с одним адъютантом, въехал в дом интенданта и вышел на балкон с пьемонтским флагом в руке к народу, восторженно встретившему его. Он обедал в Ла-Каве, и я оставлю его там до следующего утра. Замечу вам только одно об этом необыкновенном человеке, умеющем одушевлять всех своих спутников энергиею, которою проникнут сам: три дня сряду проходил он по 40 миль (65 верст) в день с войсками, которые получали только хлеб с небольшим количеством вина. Несмотря на это, армия его находится в хорошем состоянии, по словам английских офицеров, приехавших из нее. Салерно, разумеется, очищен королевскими войсками, отступившими в Ночеру. Иностранные войска дерутся между собою. Дано приказание сосредоточить все их в Капуе и Гаэте. Но я полагаю, что и они скоро объявят, что переходят к Виктору-Эммануэлю".

"1 сентября.

Гарибальди у нас в Неаполе,-- гораздо раньше, чем мы ждали. Он шел несколько дней сряду по 45 миль в день, как сказал мне ныне один из его спутников. Вчера он прибыл в Салерно и, разумеется, был встречен блистательнейшнм образом. "Быть может, он придет сюда к празднику Pie di Grotta (8 сентября)", говорили некоторые; но я был удивлен, когда один из моих друзей поутру сказал мне, что он будет здесь через час. Нечего было терять времени, и мы поехали на железную дорогу. Народу на улицах было мало, на станции не было никаких приготовлений к встрече; я думал, что мы ошиблись, но вовсе нет. Национальная гвардия становилась у всех дверей на станции, быстро являлись флаги. Комнаты были наполнены важнейшими людьми либеральной партии Неаполя. Тут были все члены комитета, столько месяцев издававшего свои таинственные приказания; новый командир национальной гвардии Айала, историк Леопарди. Множество англичан, в том числе лорд Льяновер, и несколько дам,-- дам было мало, потому что все еще ожидали каких-нибудь беспорядков на улицах. Я стоял подле священника, бывшего президентом временного правительства в Лечче и рассказывавшего множество анекдотов о Гарибальди, которого он хорошо знал в Риме. Но что же замедлил диктатор? Уже половина одиннадцатого, а его все еще нет. Наконец звонит колокольчик, приближается поезд, поднимается оглушительный крик "viva",-- но нет, это не герой: поезд привез баварских солдат, перешедших на сторону победителя. Наконец бьет 12 часов, опять звонит колокольчик, и издалека подается сигнал, что едет Гарибальди. "Viva Garibaldi!" кричат тысячи голосов, и поезд останавливается. Выходят несколько человек в красных блузах, их схватывают, обнимают, целуют с беспощадностью, которой отличается итальянская горячность. Был тут господин пожилых лет, которого по бороде приняли за Гарибальди и обнимали так, что не энаю, остался ли он в живых. Но сам Гарибальди обошел кругом, через другую дверь, и когда заметили это, бросились ловить его. Мы объехали кругом по переулкам к церкви Santa-Maria del Carminé и, благодаря этой ловкой мысли, выехали навстречу диктатору. Я узнал его с первого взгляда, по величию и прямодушию, выражающемуся на его лице, и был поражен его спокойным самообладанием и чрезвычайною мягкостью его улыбки. Он ехал в наемном экипаже. Окруженный тысячами народа, оглушаемый его криками, он проехал мимо королевского дворца, лишь за несколько часов перед тем покинутого Франциском, и остановился во дворце, назначенном для приема иностранных государей. Толпа взволновалась и требовала, чтобы Гарибальди вышел к ней. На балконе явилась одна красная блуза, потом другая, наконец Гарибальди. Какой крик поднялся тут! Говорить было невозможно. Гарибальди облокотился на решетку и внимательно смотрел на толпу, наконец стал делать рукою знаки, что хочет говорить. Долго народ не мог удержаться от криков, но через несколько времени водворилось совершенное молчание. "Неаполитанцы!" сказал он звучным и твердым голосом: "ныне торжественный, святой, вечно памятный день. Ныне вы сделались свободным народом. Благодарю вас от имени всей Италии. Вы совершили великое дело не для одной Италии, но для всего человечества. Да здравствует свобода! Да здравствует Италия!"