Восклицание было повторено бесчисленными голосами; много любопытного представляла собравшаяся толпа: в ней был легион амазонок, числом до 200, одетых в гарибальдиевский мундир; эти женщины поклялись стать в первом ряду национальной гвардии, если войска нападут на город; тут были священники с трехцветными перевязями и с. трехцветными знаменами, были монахи с ружьями на плечах, были сотни лаццарони с пиками, которыми запаслись они для защиты баррикад, в случае нападения войск. Я заметил, что Гарибальди не упомянул ни одним словом об Викторе-Эммануэле, заметил также, что и на улицах редко кричали что-нибудь, кроме "да здравствует Гарибальди! да здравствует Италия!" Вошедши во дворец и в залу, где принимал Гарибальди, я увидел, что он дает аудиенцию венецианским депутатам. "У нас все готово и организовано, генерал, и мы нетерпеливо ждем минуты, когда начать".-- "У вас не может быть больше нетерпения, чем у меня",-- отвечал он им".
ОБЩИЙ ОЧЕРК ХОДА СОБЫТИЙ В ЮЖНОЙ И СРЕДНЕЙ ИТАЛИИ
Несмотря на сказочные успехи Гарибальди в Сицилии, намерение его перевести войну на континент представлялось планом чрезвычайно рискованным. После всех потерь, понесенных королевскими войсками в Палермо и при Мелаццо, у Франциска II оставалось еще от 80 до 100 тысяч войска. Прежние неаполитанские генералы были люди неспособные, но уже выдвигались на первый план другие командиры, считавшиеся хорошими генералами, например Боско и фон-Михель. Какова бы ни была боевая годность собственно неаполитанских солдат, в их армии находилось несколько тысяч немецких наемников, буйных, но очень храбрых. Один этот иностранный корпус имел силу, повидимому слишком достаточную для отражения волонтеров Гарибальди. Да и между самими неаполитанскими солдатами находилось несколько полков, которых нельзя было подозревать в неохоте сражаться. Таковы были, между прочим, гвардейские полки. Таким образом, если и не считать ни за что большую половину неаполитанской армии, все-таки оставалось в ней от 20 до 30 тысяч войска, казавшегося очень надежным. У Гарибальди все силы едва ли простирались до такой цифры. Значительную часть их он должен был оставить для охранения Сицилии и никак не мог переправить на материк больше 15 000. Из этих 15 000 две трети составляли новобранцы, слишком мало пригодные к серьезным битвам: 4 или 5 тысяч человек, никак не больше, должны были бы выносить на себе всю тяжесть сражений. Слишком сомнительно было, чтобы такая горсть людей, какою бы храбростью она ни отличалась, могла устоять против надежных неаполитанских войск, в пять или в шесть раз многочисленнейших и имеющих за собою еще десятки тысяч солдат, которые при первом успехе своих товарищей так же укрепились бы духом, бросились бы задавить ничтожного неприятеля. Поэтому до самого последнего акта борьбы такие люди, как Уллоа и Боско, находили, что лишь бы только представилась им возможность сразиться, Гарибальди был бы подавлен. Нет нужды, что он уже прошел большую часть королевства,-- в несколько дней могли быть возвращены под власть Франциска II не только континентальные провинции, но и самая Сицилия. Так думали неаполитанские генералы, когда он приближался уже к Салерно. Действительно, он не был поражен только потому, что не успевали они удержать войск на месте до встречи с ним. У неаполитанских солдат не поднимались на него руки; они поспешно двигались назад, лишь только слышали, что он подходит, и на отступлении разбегались толпами. Войны не было, был только ряд капитуляций. Тут повторилось, только в противоположном смысле, то самое, что было в 1821 и 1823 годах в Испании при движении французов на помощь Фердинанду VII и в Неаполе при движении австрийцев на помощь Фердинанду I. Весь успех Гарибальди произошел лишь оттого, что он умел предвидеть это. Мы представили подробные рассказы корреспондентов "Times'a" о важнейших сторонах неаполитанской катастрофы, о действиях Гарибальди и о событиях, происходивших в столице королевства в последние дни перед его прибытием. Нам остается только дать краткий общий очерк, с которым читатель мог бы связать эти подробности.
Весь южный конец западного берега Калабрий покрыт множеством маленьких фортов, находящихся в связи между собою. Неаполитанское правительство всегда считало эту границу своих континентальных владений самою слабою частью своих границ и давно укрепило ее. Кроме фортов, континентальный берег пролива был защищаем флотом, бороться с которым Гарибальди не имел никаких средств. Поэтому, решившись сделать высадку, он имел только тот шанс успеха, что какой-нибудь хитростью обманет неприятеля. Хитрость удалась ему и здесь, точно так же, как под Палермо. Он делал серьезнейшие приготовления на северо-восточном углу Сицилии, на мысе Фаро, показывая вид, что, несмотря на форты и на флот, хочет переправиться в проливе и собственно в самом узком месте, у северо-западного конца пролива, с мыса Фаро прямо к фортам Шилле или Фиумарскому. Истинный план свой он умел сохранить в такой глубокой тайне, что даже его штаб верил серьезности приготовлений, делавшихся на мысе Фаро. Да и в самом деле, как было не верить? -- Все его перевозочные средства состояли, повидимому, только в рыбацких лодках, на которых нельзя пускаться в открытое море. Ясно было, что он может думать о переправе лишь в таком месте, где с одного берега виден другой. Все внимание неаполитанцев, как и внимание собственных его офицеров, было сосредоточено на проливе. Но что же делал он между тем? В сражении при Мелаццо участвовала лишь одна из его дивизий, бывшая в авангарде; другие дивизии, далеко отставшие от нее, шли к Мессине затем, чтобы сосредоточиться, как все думали, на мысе Фаро. Но август в Сицилии чрезвычайно зноен; нельзя же было слишком изнурять войска форсированными переходами, должны же были они после нескольких маршей останавливаться где-нибудь для отдыха. Все эти отдыхи и марши казались имеющими значение лишь для расчета времени, к какому вся армия сосредоточится под Мессиною. Вот одной из дивизий, приближавшихся к Мессине, пришлось иметь стоянку для отдыха в Таормине, на восточном берегу Сицилии, еще очень далеко и от Мессины и от пролива. Никто не думал ни об этой дивизии, ни о Таормине. Да и как было думать? На восточном берегу Сицилии Гарибальди не имел никаких перевозочных средств. Все они собраны были на северном берегу, в Палермо и в Фаро. Путь из Палермо в Фаро на восточный берег острова идет через пролив, а пролив был занят неаполитанским флотом. Итак, дивизия, отдыхавшая в Таормине, могла найти для себя суда или лодки только тогда, когда пройдет на северный берег. Но вот, в противность всякому правдоподобию, она явилась на континенте. Как могло это случиться? Для переправы через открытое море, для переезда в несколько десятков верст не годились рыбацкие лодки; они спокойно оставались у мыса Фаро, служа для неаполитанцев предметом внимательного наблюдения. Но пароходы Гарибальди беспрестанно разъезжали из Фаро в Палермо, из Палермо в Фаро; эти поездки нужны были для отправления к Мессине новых волонтеров, приезжавших в Палермо. Однажды волонтеров было довольно много, оттого понадобилось для них два парохода; итак, выехали из Палермо два парохода. Ничего чрезвычайного тут не было; это бывало и прежде. Куда они поехали? Разумеется, на запад вдоль северного берега к Мессине, как ездили уже много раз. Но когда все думали, что они отправились из Палермо, по обыкновению, на восток, они поплыли на запад, потом на юг, объехали кругом всю Сицилию, явились у Таормины; в несколько часов посадил на них Гарибальди стоявшую в Таормине дивизию и еще через несколько часов спокойно высаживался на таком пункте Калабрийского берега, куда, по всем расчетам, никак не могли переправиться его войска. Если бы хотя кому-нибудь в неаполитанском флоте вздумалось ожидать такого маневра, все дело расстроилось бы: одного из многих военных пароходов неаполитанского флота было достаточно, чтобы задержать всю экспедицию Гарибальди. Точно так же нескольких пушек на берегу было бы довольно, чтобы заставить экспедицию вернуться назад. Но Гарибальди выбрал такой пункт Калабрийского берега, на котором не встретил ни малейшего сопротивления.
Все неаполитанские войска, находившиеся в южной части Калабрий, были расположены на западном берегу, которому одному угрожала опасность, по мнению их генералов. Главные силы были расположены на той части западного берега, которая находится против пролива. Южнее того и на западном берегу было мало войск; а Гарибальди высадился на южном берегу, довольно далеко от западного. Эти места казались находящимися вне всякой опасности, и войск по соседству вовсе не было. Корпус Гарибальди, спокойно высадившись и несколько отдохнув, двинулся на Реджо, служивший центральною позициею королевских войск в южной Калабрий. В этом городе, имеющем 15 000 жителей, находилось менее тысячи королевских солдат. Сопротивление было так безнадежно, что неаполитанский командир не считал себя довольно сильным для борьбы не только с Гарибальди, но и с горожанами: они своими угрозами заставили его выйти за город. Нескольких выстрелов было достаточно, чтобы прогнать неаполитанцев в цитадель, которая также сдалась через несколько часов. Эта первая стычка была единственною попыткою сопротивления неаполитанских войск до самого вступления Гарибальди в Неаполь. Да и она была так ничтожна, что едва ли стоила волонтерам десятка убитых; а далее Гарибальди уже не встречал сопротивления. Говорят, что до самого занятия столицы он потерял только восемь человек убитыми и только 15 из его волонтеров были ранены. Почти все они пострадали в стычке под Реджо. В числе убитых тут находился француз де-Флотт, потеря которого опечалила всю армию волонтеров. Де-Флотт в 1848 году был осужден на вечную ссылку за участие в июньском восстании1. Ссылка была потом заменена изгнанием, но он успел тайно пробраться во Францию и долго занимал там под фальшивым именем довольно важное место по управлению одною из железных дорог. Открыв через несколько лет настоящее его имя, французская полиция не стала тревожить его. Услышав о приготовлениях итальянцев к сицилийской экспедиции, он бросил свое обеспеченное положение и скоро приобрел любовь Гарибальди замечательною храбростью и благородством характера. Признательные итальянцы открыли теперь подписку на памятник ему.
В то самое время, как шла перестрелка под Реджо, переехали через пролив на Калабрийский берег несколько тысяч волонтеров, стоявших у Фаро. Неаполитанские пароходы ушли от Фаро на юг помогать обороне Реджо, и лодки, собранные в Фаро, воспользовались их отсутствием. Скоро этот корпус соединился с тем, который сражался у Реджо. Линия фортов южного конца Калабрий не могла бы противиться волонтерам; один за другим форты сдались без сопротивления, и Гарибальди быстро двинулся на север. Летучие колонны, составлявшие авангард неаполитанских сил, были обойдены им; солдаты их сдались на капитуляцию или разбежались без всяких капитуляций.
Все королевские войска расположены были по единственной дороге, которая соединяет Неаполь с южными провинциями. Дорога эта идет по западному прибрежью. В восточных провинциях находились лишь очень немногие и очень слабые отряды, состоявшие почти исключительно из конных жандармов. Они не могли удерживать в повиновении жителей, готовившихся поддержать Гарибальди, лишь только он высадится. Восстание началось в восточной полосе королевства одновременно с тем, как переправился в Калабрию, недели за две перед высадкою самого Гарибальди, небольшой отряд волонтеров, скрывшийся во внутренность полуострова, в ожидании главных сил. По взятии Реджо восстание охватило всю юго-восточную часть королевства, и тысячи инсургентов пошли на запад, чтобы овладеть прибрежною дорогою. Они захватывали бесчисленные дефиле этой единственной дороги; сообщения между разными корпусами королевских войск были прерваны, и те отряды, которые не были принуждены положить оружие, поспешно отступали, с каждым днем уменьшаясь в числе: солдаты разбегались из-под знамен, или вовсе не встречая неприятеля, или встречая его лишь затем, чтобы принять капитуляцию. Гарибальди вел на север свое войско, простиравшееся до 10 или 12 тысяч человек. Скоро увидел он, что неаполитанские войска исчезают с его пути гораздо быстрее, чем могут итти его солдаты; он с одними офицерами своего штаба поехал впереди своих колонн занимать ожидавшие его провинции. Разве первую четверть пути до Неаполя он совершил с войском, остальные три четверти совершил в сопровождении только офицерской свиты своей и в самый Неаполь приехал только с 18 или 19 офицерами. На этом мы остановимся в рассказе о его действиях, и посмотрим, что делалось в столице королевства в те дни, когда он готовил высадку и потом ехал, как будто мирный правитель, на почтовых лошадях и наконец в вагоне.
Около двух месяцев, с последних чисел июня до половины августа, существовала в Неаполе странная смесь конституционного и придворного, либерального и реакционного правительств. Из того, что делалось в Неаполе, половина делалась властью конституционного министерства в одном смысле, другая половина в совершенно противоположном смысле делалась силою прежних людей, удержавшихся во многих важных должностях, особенно по военной части, и сохранявших влияние на короля. Когда видно стало, что на-днях произойдет высадка Гарибальди, и обнаружились признаки скорого восстания в восточных провинциях, реакционная партия объявила королевство находящимся в осадном положении (14 августа). Но все предчувствовали, что скоро Гарибальди будет в столице; а когда он высадился, стали считать этот срок не неделями, а днями; потому осадное положение оставалось существующим лишь на бумаге. У реакционеров не было ни солдат, ни даже офицеров. Они должны были бездействовать, не находя исполнителей для распоряжений, которые желали бы принять. Партия сопротивления с каждым днем ослабевала, хотя ее приверженцы оставались на местах, повидимому дававших им полную власть; общественное мнение с такою уверенностью твердило им: "вы ничего не можете сделать", что у них опускались руки. Они сами довели себя до такого положения своею прежнею безрассудностью. Они видели себя неприготовленными к борьбе, потому что слишком привыкли к безответности населения.
Они так привыкли к ней, что даже и теперь слишком многие из них не понимали всей безнадежности своего положения. Трудно поверить, что, в виду приближающегося неприятеля, покидаемые всеми, они не переставали заниматься интригами друг против друга, как будто бы продолжается положение дел, существовавшее год тому назад. Мы говорили несколько раз о планах, составлявшихся мачехою нынешнего короля во время болезни его отца. Для изменения порядка престолонаследия, а по восшествии Франциска II на престол -- для низвержения пасынка и провозглашения королем графа Трани. Мы говорили, что было несколько таких попыток даже в последние месяцы, когда Гарибальди уже овладевал Сицилиею. Принужденная удалиться из Неаполя, вдовствующая королева продолжала заниматься прежними интригами; а в последние дни своего царствования Франциск II нашел еще нового соперника в кругу своего семейства.
Дядя короля, граф Аквильский, постоянно одобрял систему, господствовавшую в Неаполе; но когда после высадки Гарибальди в Сицилию заговорили в Неаполе о конституции, он вдруг начал горячо поддерживать это требование. Его аильным настояниям в последнем заседании прежнего министерства более всего обязаны были своею победою люди, думавшие лишить Гарибальди приверженцев в Неаполе провозглашением конституции: он убедил короля дать отставку прежним министрам и составить конституционный кабинет. Он же рекомендовал королю Либорио Романо, либеральнейшего из новых правителей. Странна была такая перемена в графе Аквильском, но причины ее скоро прояснились. Дядя короля искал популярности, чтобы, воспользовавшись тяжелым положением своего племянника, стать на его место. Когда графу Аквильскому показалось, что он приобрел расположение неаполитанцев своим конституционизмом, он начал приготовлять дворцовую революцию. Он составил себе толпу кондотьеров, которым давал по пиастру в день жалованья, которых снабдил кинжалами, револьверами и ружьями. Для них сшиты были мундиры национальных гвардейцев, чтобы, вмешавшись в ряды национальной гвардии, они тем легче могли увлечь ее за собою. Заготовлялись прокламации, провозглашавшие отстранение Франциска II от управления делами и регентство графа Аквильского. По данному сигналу вооруженные наемники графа должны были броситься ко дворцу и произвести переворот. Министерство узнало об этом плане, и граф Аквильский сам ускорил несчастную для него развязку, не умев до конца выдержать роли горячего конституциониста. Однажды в совете министров он заговорил новым тоном, требуя реакционных мер и обвиняя конституционных министров в измене. Для собственной защиты они принуждены были высказать, что знают его замысел, что измена задумана не ими, а им; немедленно отправились к королю и, раскрыв ему дело, получили разрешение удалить заговорщика за пределы королевства. Напрасно граф Аквильский требовал свидания с своим племянником: министры убедили короля отказать ему в личных объяснениях, и, через несколько часов, он принужден был отправиться во Францию. Необходимостью принять предосторожности против его замысла многие объясняют провозглашение осадного положения, приписывая самим министрам эту меру, которую мы называли следствием внушений реакционной партии. Так или иначе происходило дело, по своему собственному соображению министры провозгласили осадное положение или подчинились в этом случае требованию Франциска II, конечно, трудно сказать. Достоверно только то, что при тогдашнем расположении столицы реакционная партия не могла воспользоваться этою мерою, которая обыкновенно бывает залогом ее торжества, и что сама эта партия разделялась на враждебные котерии2, строившие заговоры против короля то в пользу его брата, то в пользу одного из его дядей.