Мы обращали очень мало внимания на консультации почетных и знатных особ, собранных в Вене нынешнею весною под именем усиленного государственного совета. Ни по намерению правительства, ни отношению членов нового государственного [совета] к общественному мнению их совещания не должны были иметь особенной силы. Выбранные по рекомендации областных правителей, новые члены государственного совета были все люди таких убеждений, которые не вполне совместны с влиянием на общественное мнение. Исключением служил из всех них один только доктор Магер, трансильванский немец. Он один отважился произнесть в государственном совете слово "конституция"; из остальных членов набиралось, быть может, человек пять-шесть с очень смутными либеральными тенденциями, да и те не формулировали своих желаний. Зато очень решительно выступало с своими требованиями огромное большинство, составленное из реакционеров аристократической партии; эти вельможи, имевшие своим предводителем чешского графа (но вовсе не чеха, а истого немца) Клам-Мартиница, желали ни больше, ни меньше, как уничтожения всех ограничений, которым со времен Иосифа II подвергались привилегии аристократов. Но только венгерские магнаты да сам граф Клам-Мартиниц между этими вельможами умели говорить и писать. Потому в заседаниях безусловно владычествовали венгры со своим союзником Клам-Мартиницем; остальные члены большинства шли за ними по доверию. Таким образом, совещания государственного совета были совещаниями венгерских магнатов, решения его большинства -- решениями венгерских магнатов. Венгерская нация не имеет недостатка в национальной гордости, не имеет и вражды к своей аристократии, напротив, привыкла очень уважать ее. Стало быть, если бы находилось в государственном совете что-нибудь удовлетворительное, Венгрия сочувствовала бы ему. Но она так холодно смотрела на государственный совет, что даже вовсе и не любопытствовала узнавать о его совещаниях,-- мы приводили тому доказательства, как припомнят читатели.
Точно так же мало опоры имел он и в намерениях, с которыми созвало его правительство. Мы излагали эту сторону дела. Нужны были новые налоги для покрытия страшных ежегодных дефицитов. Государственный совет назначался для помощи министрам в изобретении новых налогов. О государственных делах ему не предназначалось рассуждать: он просто должен был засвидетельствовать, что существующие налоги недостаточны и что новые налоги, какие будут изобретены, необходимы.
Однакоже,-- такова бывает сила самого положения вещей,-- государственный совет, лишенный всяких опор и в правительстве и в общественном мнении,-- принялся рассуждать о государственных делах, как будто учреждение независимое, составившееся не по назначению министров, не по рекомендации областных начальников, заговорил о беспорядках, о расстроенном положении всего государственного организма и составил проекты преобразования всей государственной машины, о чем его никто не просил, в чем и о чем ни правительство, ни общественное мнение нимало не хотели слушать его. Государственное расстройство он изображал очень мрачными красками и возбуждал этим сильный гнев против себя в министрах; для доказательства, довольно будет привести следующий отрывок из статьи "Times'a" по поводу заседания, в котором был прочитан государственному совету доклад о финансовом положении государства, составленный Клам-Мартиницем от имени комитета, занимавшегося исследованием дела:
"Давно было известно, что Австрия находится в одном из финансовых кризисов, составляющих почти хроническое явление в ее истории; но едва ли даже враги ее были готовы прочесть такой доклад, какой представлен графом Кламом государственному совету 21 сентября. Начав свои исследования [с] реакции, последовавшей за революцией) 1848 г., комитет находит, что "в последние деоять лет нация заплатила налогов на 800 миллионов флоринов больше, чем в предшествующее десятилетие". Несмотря на то, "национальный долг стал на 1 300 миллионов флоринов больше, чем был за 10 лет назад" и государственных имуществ продано "более чем на 100 миллионов флоринов". Таков урок, извлекаемый из прошедшего "неумолимою логикою фактов". О дефиците настоящего года комитет хранит осторожное молчание, но говорит, что при сохранении мира (сохранение которого невероятно) "дефицит в 1861 году будет 39 миллионов флоринов, а в следующем за тем году 25 миллионов. Как будто все это еще не довольно поразительно, комитет объясняет, что "чрезвычайный военный налог, простирающийся до 32 миллионов флоринов, выставлен в числе доходов по бюджету на 1861 год, но налог этот до такой чрезмерности обременителен, что не может быть взимаем долгое время". При таком положении удивительно не то, что Австрия начинает "задерживать платежи", но то, что она еще не вовсе прекратила платежи; удивительны не поступки ее с подданными, удивительно то, что находит она еще хоть какой-нибудь кредит у своих подданных или за границею.
Если сам г. фон-Пленер, управляющий австрийскими финансами, нашелся сказать против доклада только то, что "он преувеличен", то мы должны видеть, что он в сущности справедлив. Вспомнив, что члены государственного совета, выслушавшие доклад с глубочайшим вниманием и аплодировавшие смелым словам графа Сечена, назначены самим императором, мы можем питать надежду, что выводы доклада будут приняты к соображению нынешним представителем габсбургского дома. Эти выводы -- такие вещи, которые давно уже стали бесспорными истинами в других государствах. Бюрократическое сцепление разнородных областей не есть еще единство; "административные опыты" и финансовые обманы убыточны; упадок бумажных денег и постоянное колебание курса вредят торговым делам; "удовлетворительное устройство внутренних дел" и "долженствующее последовать за ним восстановление доверия" будут "содействовать восстановлению упавшего кредита" нации -- эти вещи кажутся для нас (англичан) аксиомами. Но каждое государство должно покупать знание собственным опытом, и Австрия еще не знала до сих пор старой истины, что не годится срубать дерево из желания снять с него плоды. Эти выводы, повидимому, не слишком революционные, но они возбудили в графе Рехберге такое неудовольствие, что, говорят, будто бы в тот вечер "не смел подойти к нему никто из его домашних", а слово "конституция", упомянутое Магером, вызвало у министра признание, что он "не в состоянии понять, какая может быть связь между конституциею и курсом бумажных денег".
Да не один этот вечер, а довольно-таки много вечеров было истрачено у министров государственным советом. Но как же поправить дело? Государственный совет составил об этом два проекта. Проект большинства требовал для Венгрии полного восстановления прежней конституции со всеми прежними правами, а в других частях империи хотел устроить сеймы на феодальных основаниях. Все в этом проекте было проникнуто духом средних веков. Сущность дела состояла в том, что империя делилась на части, и в каждой части господство передавалось в руки туземной аристократии. Что говорилось в проекте меньшинства, трудно понять,-- так все в нем было туманно; члены меньшинства, оказалось, так смирны, что не сделали даже и отдаленного намека на конституцию, около которой вертелись их мысли.
По сочинении этих проектов, государственный совет был распущен, и через некоторое время объявлены правительством следующие основания для предполагаемых реформ.
Нынешний "усиленный" государственный совет еще "усиливается" от нынешнего числа 70 членов до 100. Члены эти будут выбираться провинциальными сеймами.
Каков будет состав венгерского сейма, это определит министерство по совещанию с венгерскими магнатами, стало быть, нечего пока и рассуждать об этом.
Сеймы остальных провинций будут иметь феодальное устройство.