болезнь, сколько сама собою или от чрезвычайной чувствительности и потрясения всех нерв, что российский сенат не токмо позволил унижать себя пришельцу и врагу отечества {То есть Потоцкому (поляку).-- Ред. }, но еще, защищая его, идет против своего государя и тем самым кладет начальное основание несчастью государства, допуская засевать семя мятежей или революции, подобной французской,-- так умножилась, что Державин не мог написать мнения.
Наконец несколько оправился от простуды и написал протест: но болезнь, происходившая от душевной скорби, усилилась, так что "разлилась желчь от чрезвычайного огорчения" на решение сената, и Державин "чуть было не умер". Выздоровев, он отправился в сенат, наделал там безрассудных сцен, доказывая, что "попущением молодого дворянства в праздность, негу и своевольство без службы подкапывались враги отечества под главную защиту государства", доводил дело до новых объяснений перед императором, но достиг всем этим шумом только того, что государь совершенно ясно увидел его бестолковость и неспособность, и "с того времени приметным образом холоднее обращался государь с Державиным".
Приписывая это охлаждение не собственной неспособности, а интригам своих врагов, особенно Новосильцова25, Кочубея26 и Сперанского, Державин в доказательство их злонамеренности рассказывает два своих проекта, осуществлению которых они помешали. Эти два проекта уже и сами по себе, без всяких других доказательств, могли бы свидетельствовать о совершенной нелепости Державина, который чрезвычайно гордится ими. Мы упоминали, что он ездил в Белоруссию для ревизии разных беспорядков и убедился там, что евреи вредны для народа. Столь же вредным ему показалось для общественного спокойствия сословие шляхты. Не думая долго, он сочинил два проекта одинакового содержания. В одном проекте он предлагал переселить из Белоруссии и польских провинций всех евреев в Херсонскую, Астраханскую, Саратовскую и Уфимскую губернии и в Сибирь, вовсе не сообразив того, что у государства недостало бы денежных средств перевезти целый (миллион народа за три, за четыре тысячи верст. Всю шляхту, простиравшуюся числом до 500 000 человек, он также предполагал переселить в те же губернии. Разумеется, каждый умный человек видел дикость таких крутых фантазий, и оба проекта были брошены без внимания. Но он с обыкновенной своей проницательностью уверяет, будто его проекты были отвергнуты врагами России, Сперанским и другими, взявшими за то по 30 000 червонцев. Вздорность этих слои не нуждается ни в каких объяснениях.
Император увидел, наконец, что нет никакой возможности иметь дело с таким диким человеком; но прежде чем приказал он Державину выйти в отставку, наш поэт нашел случай еще раз отличиться. Он с большим самодовольством рассказывает, как хлопотал об отменении указа, установлявшего сословие вольных хлебопашцев27. Предоставим ему самому рассказать об этих достославных подвигах, только сокращая его рассуждения, слишком длинные.
Касательно вольных хлебопашцев, то сие таким образом случилось. Румянцов выдумал, смею сказать, из подлой трусости государю угодить, средства, каким образом сделать свободными господских крестьян. Как это любимая была мысль государя, внушенная при воспитании его некоторым его учителем Лагарпом, то Румянцов, чтоб подольститься к государю, стакнувшись наперед, смею сказать, с якобинскою шайкою Чарторижских, Но-восильцовых и прочими, подал проект, чтобы дать свободу крестьянам от господ своих откупаться28. Государь проект сей, одобренный его молодыми тайными советниками, принял весьма милостиво или, лучше сказать, с радостию, что нашлося средство привести его любимейшую мысль к исполнению, передал оный государственному совету на рассмотрение или, лучше сказать, на исполнение. Все господа члены совета сей проект согласно одобрили, как и указ, заготовленный о том, апробовали. Державин только один дал свой голос, что всем владельцам по манифесту 1775 года отпущать людей и крестьян своих позволено, а по указу царствующего государя 1801 года и снабжать отпущенных людей землями можно, следовательно, никакой нужды нет в новом законе29. Румянцов может отпустить хотя всех своих людей и крестьян по тем указам, и новым особым указом растверживать о мнимой вольности и свободе простому, еще довольно непросвещенному народу опасно, и только такое учреждение наделает много шуму, а пользы никакой ни крестьянам, ни дворянам. Это мнение его записано в журнале совета; но несмотря на то, государь дал указ известный о вольных хлебопашцах. Когда к генерал-прокурору (то есть Державину, исполнявшему должность генерал-прокурора по званию министра юстиции -- [Н. Г. Чернышевский]) он прислан был, то не посылая оного в сенат, поехал во дворец и представил государю со всею откровенностию и чистосердечием о неудобности указа. Он вопросил, почему же он бесполезен? Не говоря о политических видах, что нашей непросвещенной черни опасно много твердить о вольности, которой она в прямом ее смысле не понимает и понять не может, ответствовал Державин, но и по самому своему содержанию он неудобоисполнителен. Почему? Потому что условливаться рабу с господином в цене о свободе почти невозможно: это такая вещь, которая цены не имеет, требуя со стороны господина только всего великодушия, а со стороны раба благодарности, а иначе всякие условия будут тщетны. Сверх того, и государственное хозяйство неминуемо от сего учреждения потерпит как в сборе рекрут, так и денежных повинностей, ибо крестьяне, продав взятую ими у помещиков землю, могут переселиться на другие в отдаленнейшие страны империи, где их сыскать скоро не можно, или по своевольству своему и лености разбредутся куда глаза глядят, чтобы только не ставить рекрут и не платить никакой повинности, в чем они единственно свободу свою полагают. Нижние земские суды или сельская полиция, по пространству в империи мест нежилых и пустых, удержать их от разброду не могут без помещиков, которые суть наилучшие блюстители или полициймейстеры за благочинием и устройством поселян в их селениях... Державин едва от государя возвратился домой, располагаясь на другой день представить указ в государственный совет, как является к нему г. Новосильцов с повелением от государя, чтоб указ... отослать в сенат для непременного исполнения. Державин крайне сим огорчился и не знал, как тому помочь, то пришло ему в голову, что в правах сената, напечатанных при министерском манифесте, и по коренным Петра Великого и Екатерины II законам позволено сему правительству {То есть сенату. -- Ред. } входить с докладом к императорскому величеству, когда какой новоизданный закон покажется темен, неудобоисполнителен и вреден государству, то и желал приятельски о том сделать внушение кому-либо из господ сенаторов, чтоб он, при записке того указа сената в общем собрании, подал мысли прочим сенаторам взойти в доклад к государю, представя ему неполезность указа. Обращаясь мыслями на того и на другого сенаторов, показался ему всех способнее, по престарелым летам своим и по знанию законов и польз государственных, Федор Михайлович Колокольцов, которого он тот же день пригласил к себе на вечер, сообщил наедине свои мысли. Он, поняв rcio важность предложения, охотно согласился оное исполнить. Державин остался спокоен, уповая, что в понедельник, при объявлении указа в общем собрании, положат войти с докладом о неудобности сего нового закона. В сих мыслях во вторник, яко в докладной день, быв у государя, поехал в сенат в полном удостоверении, что г. Колокольцов поступил, как обещал. Вместо того, на вопрос ответствуют ему, что указ в общем собрании принят, записан и отослан в первый департамент для исполнения. Весьма он сему удивился. Подходит к Колокольцову, спрашивает его потихоньку: "Как, указ принят?" -- "Так, -- отвечает он, пересеменивая, -- к несчастию, я сделался болен вчерась и не мог в сенате быть". Поговоря, положили, что, будто по разноречию в исполнении, внести паки в общее собрание. Как рассуждение было о том при обер-прокуроре князе Голицыне, посаженном в сие место, можно сказать, более не для соблюдения законов и настоящего дела, а для тайного уведомления государя, что в сенате делается, и как он верно отправлял возложенную на него должность, обедая всякой день во дворце, то рассуждения Державина о сем указе, -- которые он говорил о бесполезности и неудобности сего указа, сожалея о государе, что он приведен на такое дело, которое не принесет ему ни пользы, ни славы, натурально, что Голицыным слушанные, -- поехав обедать во дворец, пересказал императору; а как по вторникам всякую неделю, после обеда часу в 7-м, был во дворце в присутствии императора министерский комитет, то государь, посидев в нем не более часа, не очень весело кончил присутствие, и лишь только начали министры разъезжаться, то один из камердинеров государя, подошед к Державину, сказал тихо, что император зовет его к себе в кабинет. Вошед в оный, нашел его одного. Он тотчас начал говорить: "Как вы, Гаврила Романович, против моих указов идете в сенате и критикуете их? Вместо того, ваша должность подкреплять их и наблюдать о непременном исполнении". Державин отвечал, что не критиковал указов, а признается, что, при рассуждении об исполнении, как и его величеству докладывал, сумневался о удобности и пользе, что и теперь по присяге своей подтверждает, удостоверяя, что его величество сим способом не достигнет своего намерения, чтобы сделать свободными владельческих крестьян, да ежели б и достиг, то в нынешнем состоянии народного просвещения не выдет из того никакого блага государственного, а напротив того вред, что чернь обратит свободу в своевольство и наделает много бед. Но как государь учителем своим французом Лагарпом упоен был, и прочими его окружавшими ласкателями, сею мыслию, по их мнению великодушною и благородною, чтоб освободить от рабства народ, то остался неколебим в своем предрассудке, и приказал объявить именное свое повеление, чтоб по разногласию в первом департаменте не обращать того указа в общее собрание, а исполнить бы его непременно, что он беспрекословно уже и исполнил, негодуя в размышлении на трусость г-на Колокольцова, каковы почти и все были господа сенаторы его времени.
Этою выпискою, после которой всякие рассуждения напрасны, мы и закончим наши извлечения из "Записок" знаменитого поэта. Недолго пробыл он министром, всего тринадцать месяцев, но в это короткое время успел наделать, как видим, довольно попыток произвести путаницу в делах. Он противится всяким реформам, придумывает нелепые и свирепые планы, называет подкупленными людьми благонамеренных и умных сановников, бросающих эти планы, называет якобинцами всех министров, производящих какое-нибудь улучшение.
Быть может, найдутся читатели, которых оскорбит наше откровенное мнение. Но что же делать, не мы выставляем Державина в таком виде, -- он сам потрудился изобразить себя таким в своих записках. Впрочем, это самое и должно примирять нас с ним: видно, он сам не понимал, что писал о себе, в каком виде выставлял себя: не понимал ни размера своих способностей, ни государственных надобностей; людей он ценил только по своим отношениям с ними, и каждый, кто не покровительствовал ему, кто мешал его вздорным замыслам, казался ему якобинцем, врагом престола и отечества. Но его тщеславие было так простодушно, его ограниченность так недогадлива, что можно ему простить все его нелепости, тем больше, что они оставались безвредными для государства по его бессилию.
ПРИМЕЧАНИЯ
1 Тредьяковский Василий Кириллович (1703--1769) -- русский писатель.
2 Геллерт Христиан-Фюрхтеготт (1715--1769) -- немецкий поэт сентиментального направления. -- Гагедорн Фридрих (1708--1754) -- немецкий поэт.