Вот оно как повернулось дело: из аудиенции Державина произошли министерства. Бедняжка не понимает, как смешны его легкомысленные претензии на имя государственного преобразователя. Он не воображал, что каждому известно, что над реформами работали тогда люди в тысячу раз умнее и в миллион раз образованнее его. Как только указ был получен в сенате, Державин принялся хлопотать и сочинил целый проект организации высшего государственного управления. Он довольно подробно рассказывает свой план, но мы не станем утомлять читателя соображениями такого законодателя, как Державин. Разумеется, проект был брошен, как ни на что не пригодный, но Державин имеет тщеславную наивность предполагать, будто за этот проект был дан ему орден Александра Невского, хотя сам же упоминает обстоятельство, объясняющее награду совершенно иначе: орден был дан ему при коронации, когда раздавались награды в знак милости, а не за какие-нибудь особенные заслуги.

Через несколько времени император Александр призвал честного, хотя не слишком даровитого слугу, оказал, что хочет послать его в Калугу для исследования злоупотреблений калужского губернатора Лопухина, и отдал ему бумаги, в которых описывались эти злоупотребления.

Державин, прочетши сии бумаги и увидев в них наисильнейших вельмож замешанных, на которых губернатор надеясь чинил разные злоупотребления власти своей, а они его покровительствовали, просил у императора, чтоб он избавил его от сей комиссии, объясняя, что из следствия его ничего не выйдет, что труды его напрасны будут и он только вновь прибавит врагов и возбудит на себя ненависть людей сильных, от которых клевет и так он страждет. Император с неудовольствием возразил: "Как, разве ты мне повиноваться не хочешь?" -- "Нет, ваше величество, я готов исполнить волю вашу, хотя бы мне жизни стоило, и правда пред вами на столе сем будет. Только благоволите ее защищать". -- "Нет! -- с уверительным видом возразил император, -- я тебе клянусь поступать как должно".

Уверившись, в защите императора, Державин поехал в Калугу и нашел там действительно вещи удивительные: Лопухин оказался виновен во множестве уголовных преступлений; но еще изумительнее были разные странные поступки его, о которых Державин говорит вот что:

Важных уголовных и притеснительных дел открыто, следующих до решения сената и высочайшей власти, 34, не говоря о беспутных, изъявляющих развращенные нравы, буйство и неблагопристойные поступки губернатора, как-то: что напивался пьян и выбивал по улицам окна, ездил в губернском правлении на раздьяконе {Расстриженный дьякон.-- Ред. } верхом, приводил в публичное дворянское собрание в торжественный день зазорного поведения девку, и тому подобное, -- каковых распутных дел открылось 12.

Возвращаясь к тому же предмету через несколько страниц, Державин подробнее перечисляет эти двенадцать дел, которые, по его выражению, "означали более шалость и непристойность в поступках, нежели зловредное намерение".

Итак, найдено было 34 дела, достойных уважения, как-то: в смертоубийстве, в отнятии собственности, в тиранстве и взятках; а 12 таких, которые за первыми уже не считались достойными уважения, потому что означали более шалость и непристойность в поступках, нежели зловредное намерение, как-то, например: ездил губернатор в губернском правлении при всех служителях на раздьяконе, присланном от архиерея, для отсылки в военную службу за вины его, верхом, приговаривая разные прибаутки, вводил в государской праздник, во время торжественного благородного собрания, публичную распутную девку, француженку, давая ей место между почтенными дамами и приглашая с собою и прочими кавалерами танцовать; пьянствовал, ходя по улицам, выбивая в домах окна, как-то: у господина Демидова, от чего все и дело началось, и прочее, чего описывать здесь было бы подробно.

В конце 1802 года был издан манифест об учреждении восьми министерств, и министром юстиции назначен был Державин. Скоро перессорился он со всеми своими товарищами, вероятно, потому, что впутывался не в свои дела, горячился из-за мелочей и не имел просвещенного взгляда на вещи, каким отличались тогда люди, пользовавшиеся милостью императора, и каковы были из числа министров, например, Воронцов, Чарторыйский, Кочубей, Мордвинов, Чичагов. Государь, конечно, скоро заметил, что человек отсталых понятий и недальнего ума не годится на месте министра юстиции, и "стал он скоро приходить час от часу у императора в остуду"; но сам Державин, разумеется, объясняет эту "остуду" не своею неспособностью, а интригами своих товарищей. "Первое покушение их против него обнаружилось", как он говорит, по следующему случаю, который сам же рассказывает так, что выставляет себя попусту горячащимся, ничего не понимающим чудаком, воображая, что является перед читателями спасителем престола и отечества. В сенате возник вопрос о прежнем постановлении, по которому дворяне, поступавшие в военную службу юнкерами, не имели права выходить в отставку раньше двенадцати лет. Вопрос возник из того, что дворяне тяготились этим стеснением. Сенат, не входя в рассмотрение дела, положил было оставить в силе прежнее правило. Но граф Потоцкий подал мнение, что теперь нет надобности удерживать дворян в унтер-офицерах против их воли, потому что, слава богу, государство теперь не имеет недостатка и в таких дворянах, которые служат по доброй воле. Державин рассердился, и бог знает какая дичь полезла ему в голову: ему показалось, что Потоцкий составил свое мнение с целью подорвать могущество России. Он знал, что мнение Потоцкого было предварительно одобрено самим государем, но не образумился и этим фактом, который, кажется, мог бы показать, что мнение Потоцкого не имеет в себе ничего преступного. Делая доклад государю, Державин выставлял злонамеренность Потоцкого и, вероятно, наговорил уже слишком много вздорных клевет, потому что император, несмотря на мягкость характера и на всегдашнюю свою любезность в обращении, не выдержал и

отвечал на доклад Державина весьма резко сими точно словами: "Что же, мне не запретить мыслить, кто как хочет! пусть его подает, и сенат пусть рассуждает". Державин докладывал, что таковые мнения приводят особу его и правительство в неуважение, что можно подавать мнение, но в свое время и согласно законам. Государь ответствовал: "Сенат это и рассудит, а я не мешаюсь".

Сенаторы, рассмотрев дело, которое прежде пропустили было без особенного внимания, увидели, что нет никакой государственной надобности обязывать службою дворян, не желающих служить, когда есть уже достаточное число служащих по доброй воле. Но Державин и тут не унялся: ему грезились вольнодумные мысли и революционные замыслы в его сослуживцах, сенаторах. Когда подавали голоса в сенате, он "шепнул" одному товарищу, на которого надеялся, сенатору Шепелеву, "чтобы он не соглашался с революционными мыслями". Он хотел написать протест, но простудился, и