Скоро Державин стал ссориться с генерал-прокурором Вяземским, своим бывшим покровителем. Нам нет нужды рассматривать, отчего возникло неудовольствие Вяземского: от неуместной ли горячности, которой надоедал Державин каждому, или действительно от интриг завистников и наушников, чем объяснял дело сам Державин; по всей вероятности, было и то, и другое. Но для характеристики нравов нам нет надобности разбирать, как именно происходил тот или другой отдельный случай: довольно того, что Державин рассказывает его известным образом, находя, что рассказ покажется правдоподобен и что все читатели назовут рассказчика правым. У Державина произошло разноречие с другим советником, Бутурлиным, о том, как лучше ревизовать отчетность казенных палат; Бутурлин, по выражению Державина, "забежал к Вяземскому и оклеветал чем-то своего противоборца". Когда Державин явился с докладом, князь "зачал придираться", а Бутурлин, "тут же стоя, начал потакать начальнику и подъяривать его на товарища, хотя сам ничего не писал и не умел писать". Державин, рассердившись, "сунул Бутурлину в руки бумаги, сказав: "Пишите же вы сами, коли умеете лучше". Вяземский принял это за неуважение к себе и на другой день сказал ему через Васильева, чтобы он подал в отставку. Державин исполнил это с большим достоинством. Он явился к Вяземскому, когда тот сидел "окруженный многими прихлебателями",
и с благородною твердостью духа сказал: "ваше сиятельство чрез г. Васильева изволили мне приказать подать челобитную в отставку; вот она; а что изъявили свое неудовольствие на мою службу, то как вы сами недавно одобрили меня пред ее величеством и исходатайствовали мне чин статского советника за мои труды и способности, то предоставляю вам в нынешней обиде моей дать отчет тому, пред кем открыты будут некогда совести наши". Сказав сие, не дождавшись ответа, вышел вон. Глубокая тишина сделалась в комнате, между множества людей.
Дело было на даче Вяземского. Державин пошел пешком на другую дачу, бывшую в двух верстах, где ждала его жена. Сконфуженный Вяземский приказал подать ему карету, но Державин поблагодарил, не принял кареты и пошел пешком. Васильев приехал к нему, сказал, что князь раскаивается, желает, чтобы он остался служить,
но только с тем, чтоб он, Державин, сделал на другой день вид, якобы у него хочет просить прощения в своей горячности, и, позвал бы его при случившихся посетителях в кабинет будто для объяснения. Обиженный, подумав и вспомня пословицу, чтоб с сильным не бороться, а с богатым не тягаться, согласился исполнить волю пославшего г. Васильева.
На другой день он опять явился к Вяземскому, "приноровив так после обеда, что много еще было у генерал-прокурора гостей", и просил позволения объясниться с ним в кабинете. Вяземский, улыбнувшись, сказал: "пожалуй, мой друг, изволь"; и этою формальностью дело было улажено. Державин полагает, что до конца выдержал независимость характера. Но, несмотря на примирение, Вяземский остался сердит, отчасти за это дело, отчасти за оду Фелице, понравившуюся Екатерине.
С того времени закралась в его сердце ненависть и злоба, так что равнодушно с новопрославившимся стихотворцем говорить не мог, привязывался во всяком случае к нему, не токмо насмехался, но и почти ругал, проповедуя, что стихотворцы неспособны ни к какому делу.
Но, говорит Державин, все это "снесено было с терпением близь двух годов". Новая неприятность постигла его по делу такого рода. При новой ревизии число душ оказалось увеличившимся, должны были увеличиться и суммы, доставляемые подушной податью. Но Вяземский велел оставить в подносимых государыне табелях государственного дохода прежнюю цифру подушного сбора. Державин доказывал, что не следует утаивать новых, увеличившихся цифр, -- его не послушались. Не говоря своим товарищам и Вяземскому, он высчитал увеличение дохода по документам, доставленным из казенных палат, и представил Вяземскому новую табель доходов, сказав: вы приказали не составлять новых табелей, а поднести государыне прежние. Это исполнено: но чтобы не подвергнуться нам и вам беде, я составил и новые табели, по которым можно показать настоящее состояние государственной казны. "С сим словом, вместо благодарности за предостережение и труды, воспылала никем не ожидаемая страшная буря". Вяземский стал браниться. "С чувствительным огорчением, так что пролились из глаз слезы, прияв сей выговор, советник сказал: "Рассмотрите мои табели и тогда уже браните". Табели были отданы на рассмотрение общему собранию экспедиции о доходах; она принуждена была сознаться,
что новую табель составить и поднесть ее величеству можно, по которой нашлось более против прошлого года доходов 8 000 000. Нельзя изобразить, какая фурия представилась на лице начальника, как он прочел сей акт... Не хотел (Вяземский) открыть точного доходу, чтобы держать себя более во уважении, когда при нужде в деньгах он отзовется по табели неимением оных, но после будто особым своим изобретением и радением найдет оные кое-как и удовлетворит требование двора.
Державин увидел, что служить ему у Вяземского уже невозможно, вышел в отставку (в феврале 1784) и собирался съездить в деревню погостить у матери, когда императрица (в мае того же года) назначила его губернатором в Олонец.
Олонецким наместником, то есть прямым начальником губернатора, лицом, имевшим генерал-губернаторские обязанности только без титула генерал-губернатора, был тогда генерал-поручик Тутолмин9. Сначала он был хорош с Державиным, но скоро началась ссора, причину которой Державин излагает следующим образом. Тутолмин