— Бери еще пирожного, ты любишь это пирожное, — сказала жена.
— Хорошо, голубочка, — сказал Волгин, взял столько и стал есть с таким усердием, которое сделало бы честь очень хорошему обжоре.
— Я встречался с Илатонцевым, когда бывал в обществе, — сказал Нивельзин. — Это один из немногих людей аристократического круга, которых я искренне уважаю, и я очень рад случаю, который, быть может, сблизит нас. — Нивельзин был опять весел и сделался разговорчив.
Наташа принесла самовар. — Наливши мужу и Нивельзину по второму стакану, Волгина встала.
— Если будете пить еще, то наливайте сами. — До свиданья, Нивельзин.
— Голубочка, сыграй что-нибудь, — сказал муж. — Ты устала, должно быть; но для меня, сыграй что-нибудь, — пожалуйста, голубочка.
— Нет, я не чувствую усталости; но я не расположена играть. — Она пошла.
— Для меня, голубочка, — пожалуйста. Часто ли я слушаю, когда ты играешь? — Пожалуйста. — Ты сама говоришь, что у меня слишком мало развлечений, — так не откажи в развлечении, когда мне хочется развлечься.
Она пошла в зал и села за рояль. Сначала оставалась холодна, потом увлеклась. Она не могла быть виртуозкою, потому что не имела хороших учителей, да и мало училась. Притом почти три года в Петербурге она не имела рояля, — он был куплен еще не очень давно. Но она играла недурно и любила музыку.
Когда она стала играть какой-то романс, Нивельзин попросил у нее позволения петь. — «Пойте», сухо отвечала она. Но он пел хорошо, и она стала слушать его с удовольствием.