Я говорил веселый вздор, Анюта хохотала, кухарка храпела; довольно долго мы с Анютою не замечали, что кто-то стучится в дверь кухни. Стук стал сильнее. Я пошел отворить. Это была служанка моей хозяйки. У меня гость, Черкасов; говорит, что имеет очень важное дело ко мне. Я пошел домой. Вхожу, — Черкасов стоит, скрестив руки. — лицо унылое…
Апатичные люди доходят до самоубийства только от сплина, а не от потрясений. — от скуки, а не от горя. Я уверен, что во мне только шалили мысли, когда стало вспоминаться, что у меня есть бутылочка с морфием.
Вхожу. Черкасов стоит с лицом приговоренного к смерти, почерневшим, осунувшимся; но во взгляде…
Будто в самом деле не стоило умирать? — Впрочем, нетрудно и без морфия. — четвертый этаж. Пошлость. Но в чем будет больше пошлости, если переживу или если не переживу?
Черкасов стоял с лицом невыразимо печальным. Но во взгляде горел какой-то будто лихорадочный огонь.
— Остановись, Левицкий. Прежде, нежели подойдешь ко мне, отвечай на один вопрос…
Что за нелепая мелодрама? Не сделал ли он чего-нибудь ужасного? Не думает ли, что я могу отнять у него свою руку, узнавши? Как это странно! — Будто я не знаю его, будто не знаю, что он не может сделать ничего низкого?
— Неужели правда, Левицкий, то, что говорят? — Меня прислали спросить, правда ли?..
Что за история? Допрос! От людей, с которыми я жил четыре года! — Я не был бы в силах не быть холоден, как лед, если б и хотел не быть холоден. Но я и не мог хотеть не быть холоден. Есть глупости, убивающие всякое чувство.
— О чем тебе угодно знать?